Глава 1. Гардемарин

Я летел по просторам небытия, когда передо мной из эфемерной трубы выскочил светлый энергетический сгусток, стукнулся об меня, ойкнул и полетел дальше. От неожиданности я тоже «ойкнул», отвлёкшись от своего курса, отчего эфирный ветер подхватил меня и занёс в канал, соединяющий мир мёртвых с миром живых. Когда я открыл глаза, понял, что нахожусь в воде, причём, уверенно приближаюсь к песчаному дну. Сверху под лучами солнца переливалась водная гладь и чернела какая-то громадина.

Из великого "ниоткуда" появился ангел:

- Здорова, Саня! Купаешься?

- Здорова! Ангел, куда это я попал?

- 18-й век. В гардемарина, которого угораздило сорваться с корабельной реи и бухнуться в море.

- Отличный выбор.

- Скажи спасибо, что не на палубу, а то бы костей не собрали.

- Дружище, ну, сколько можно меня селить в эту "до революцию". Я хочу нормально принять ванну, посмотреть телевизор, летать на курорты самолётами, а не тарахтеть месяц на лошади.

- Я старался, а ты опять недоволен.

- Надоело! Понял? Надоела мне седая старина. Хочу современную цивилизацию.

- Современную, говоришь? Есть один вариант. Как тебе Европа 21-й век?

- Вот, можешь же подобрать, когда захочешь. Полетели!

- Хочу сразу предупредить, что имеется один нюанс.

- Да ладно, на месте разберёмся.

- И всё же! Твой реципиент - представитель ЛГБТ, причём, в этом деле он «дама». В общем, Саня, чего там долго говорить, полетели!

- Подожди, подожди! Куда ты так торопишься? Если подумать, то в 18-м веке есть своя романтика - дворяне, прекрасные дамы, императорские балы.

- Зато нет цивилизации. Всё, Санёк, хватит нудить, полетели. Оформлю тебя по-быстрому и пойду смотреть кино с твоим участием. Или решил остаться?

- Ангел, дружище, знаешь, я всё-таки решил остаться.

- Сам не знаешь, чего хочешь! Я уж представил себе, как ты в новый образ входить будешь. Ты же рядовым участником не останешься, обязательно в передовики выбьешься.

- Умеешь ты убедить в правильности выбора. Ладно, брат ангел, спасай меня, а то, похоже, что гардемарин окончательно захлебнулся.

Неведомая сила подбросила меня вверх, и я вынырнул на поверхность моря. Надо мной нависал борт парусной шхуны, на палубе которой столпились гардемарины, кадеты, матросы и офицеры из преподавателей. Они стали кричать и тыкать в меня пальцами:

- Вон он, живой!

- Штормтрап за борт. Гардемарин Михайлов, хватит принимать морские ванны, быстро поднимайтесь на борт!

Я схватился за болтающуюся верёвочную лестницу с деревянными ступеньками и быстро поднялся по ней на палубу. Падения матросов на парусных судах были нередки, поэтому, удостоверившись, что я в норме, экипаж корабля продолжил работу. Я получил приказ снова лезть на рею и завершить задачу по установке паруса.

Постановка парусов - зрелище необыкновенное. Матросы должны были по вантам подняться на соответствующий марс - площадку на стыке двух колен мачты, затем перебраться на рей и бежать по нему босыми ногами, придерживаясь за слабо натянутый трос - леер. Добежав до своего места, садились верхом на рей и сразу же спускались ниже, чтобы встать на подвешенный под реем канат - перт. За рей держались левой рукой, слегка перевешиваясь через него, а правой рукой либо развязывали "концы" фала, либо завязывали, ставя или убирая парус.

Забравшись наверх, по натянутому тросу полез к самому краю реи, обходя сокурсников. Когда добрался до своего пролёта, принялся развязывать фалы, отпуская парус. Мой сосед, здоровый и рослый юноша, тихо зашептал:

- Что, Карась, хорошо искупался?

- Паршиво. Почему я карась?

- Ныряешь хреново. Я тебя так классно столкнул, а ты в море бухнулся, словно килька на тарелку.

- Слышишь ты, дебил маринованный, так это ты меня столкнул?!

- Я, ха-ха! Хотел поглядеть, как тебя от палубы "отшкребать" будут, да ты мимо пролетел.

- Ах ты, жаба волосатая! Спустимся - урою!

- Спустимся, Карасик, так я тебе вмиг сопатку раскровяню.

Снизу послышался свисток боцмана, а затем окрик вахтенного лейтенанта: «Михайлов, Бурович, отставить разговоры. Что вы там копаетесь? Поставили парус и спускайтесь вниз».

С видом заправского моряка я соскользнул по фалу вниз, перебирая руками и регулируя скорость «съезжания» ногой. Бывалым матросам считалось позорным спускаться по вантам, поэтому они съезжали по различным вертикальным снастям. Новички, естественно, обдирали кожу на руках, потому что нельзя было скользить, а надо было быстро перехватывать снасть руками. Всё это требовало огромной ловкости и физической силы, так что не надо думать, что каждый моряк парусного флота летал по вантам словно птичка. Побывав в тёмные времена пиратом, я не был асом в постановке парусов, больше занимаясь капитанской и штурманской работой. К тому же парусное вооружение тогда было проще, но определённый опыт у меня имелся. Так что я лихо соскочил на палубу по верёвке.

Ко мне обратился вахтенный офицер:

- Гардемарин Михайлов, покажите руки?

Я повернул ладони, показывая целую, не содранную кожу.

- Отменно. Вижу, что хватило ума перебирать руками.

- Так точно, господин лейтенант.

В это время по вантам спустился остальной молодой народ. Офицер по фамилии Лангман прошёлся по ним:

- Что, черепахи, наконец-то, слезли? Учитесь у Михайлова, как надо с рея на палубу возвращаться.

Вокруг, посмеиваясь, стояли несущие смену матросы и боцман. Мы разошлись по палубе, народ занялся другими морскими делами, а я с размаху засадил кулаком Буровичу в морду. Он схватился за лицо, а я добавил ещё. Парень был старше и крупнее меня, но от ударов присел на попу. Раздались крики матросов и гардемаринов, останавливающих или поддерживающих драку, только, не обращая на это внимание, молотил курсанта кулаками по голове. Меня схватил крепкий матрос и оттянул в сторону. В это время Бурович вскочил на ноги и ринулся ко мне. Дёрнувшись, попытался вырваться из объятий, но мужик держал крепко, отчего противник пару раз кулаком заехал по моему лицу. Такое дело мне совершенно не понравилось, поэтому, применив приём, каким надо вырываться из захвата, вывернулся и заломил моряку руку. Тот «автоматически» разжал хватку, и мы с Буровичем снова схватились в рукопашной. Попав ему несколько раз в грудь и лицо, опять свалил парня на палубу.

Со второй попытки два унтера скрутили меня, а лейтенант заорал: «Гардемарин Михайлов, тридцать ударов розгами. Извольте следовать на экзекуцию. Гардемарин Бурович, умойтесь и приведите себя в надлежащий вид!» Меня повели на бак – носовую часть судна, где разложили на палубе. Пришлось снимать портки, и матрос отгрузил мне по заднице 30 ударов розгами. Что же, карьера в новой реальности началась весьма ярко. После экзекуции, натянув штаны, стоял вместе со шмыгающим разбитым носом Буровичем перед вахтенным офицером. Лейтенант осмотрел нас и произнёс:

- Господа, прошу примириться.

- Я не буду мириться с человеком, который столкнул меня с реи.

- Не понял, Михайлов, что означает "столкнул"?

- А то и означает, что столкнул. Хотел посмотреть, как меня от палубы отскребать будут. Я его убью, чтобы он никого больше не искалечил или ещё чего не придумал.

- Хм, Бурович, это правда?

- Нет. Врёт он все!

- Вы же сами нас окрикнули, когда он хвастал, что столкнул меня.

Стоящий рядом народ: что гардемарины, что матросы, что офицеры - сурово насупился. Такое не прощают. Офицер скомандовал: «Разойтись по местам, продолжаем учение. Бурович, сядь на шканцах. Подумать надо, как с тобой теперь быть».

Бурович сидел в уголке возле бизани, а я с разрисованной попой, которая очень щипала - кровь-то из лопнувшей кожи текла по-настоящему, продолжал изучение матчасти. Оказалось, что не все матросы лазили наверх. На военных кораблях не более 30% команды работали на высоте и назывались «марсовыми». Они были элитой экипажа, по возрасту являясь ещё молодыми, но уже достаточно опытными матросами. А вот на самый верх лазили 14-16-летние юнги, потому что они были легче, бесстрашнее и быстрее добирались до верхушки мачты. Конечно, всё это было крайне опасно, и падение матроса с реи, увы, являлось повседневностью парусного флота. Потерял концентрацию, "щёлкнул клювом", сорвался и полетел вниз. Хорошо, если упадёшь в воду - есть шанс выбраться, а если свалишься на палубу с десяти метров, то кранты. Завернут его тело в холст, прицепят к ногам груз и скинут в море на вечный покой.

Мы, гардемарины первого года, проходя практическое обучение, выполняли обязанности "неполноценных" матросов - юнг, а гардемарины старшего курса - полноценных матросов 2-й статьи. Матросами 1-й статьи как раз являлись марсовые и ветераны. И если ночью происходили парусные манёвры, то матрос в полной темноте должен был правильно управляться с такелажем, ведь ночью никакого освещения на судне не имелось, кроме как в компасе да на шканцах от фонаря с углями – там, где находились вахтенные офицеры. При столкновении в эфире сгусток энергии – душа настоящего гардемарина Михайлова, передала мне свою память, так что лично мои знания плюс новые позволили спокойно ориентироваться в названии такелажа - я понимал, о чем идёт речь, когда вахтенный орал в рупор, чего надо «подтянуть», а чего «отпустить». Наибольшая путаница такелажа была на носу судна - баке, потому что здесь проходил такелаж фок-мачты, такелаж бушприта и частично такелаж грот-мачты. Поэтому самые старые матросы, которые уже не могли лазить по вантам, но обладали большим опытом, переводились в «баковые».

В это время во флоте, как и в армии, служили пожизненно. Те, кто по старости или увечью не мог ходить на корабле, переводился в «береговые» или денщики в офицерские семьи. А «более зелёные» члены экипажа работали в центральной части судна с такелажем грот-мачты или на корме у бизань-мачты. Командный состав традиционно находился на квартердеке или шканцах, расположенных между гротом и бизанью. Соответственно, молодняк был под присмотром офицеров. Когда гардемарин поднимался на мачту для работы с парусами, офицеры уже не могли его контролировать, поэтому на нашем учебном судне на марсах стояли мичманы.

Вскоре меня взял в оборот матрос 1 статьи, которого звали Макарыч. Было ему где-то за сорок - подтянутый, с жилистыми руками, седыми волосами и серьгой в ухе. Насколько я знал, серьга означала, что он был единственным сыном в семье. Видать, остальные родные - девахи. В общем, пока меня не касались команды начальства, рассматривал и ощупывал, откуда и куда какой фал идёт, какие паруса имеются и к каким нагелям их крепить, после чего угомонился. Всё это время за мной наблюдал "моя нянька" Макарыч. Зато когда офицер проорал новый приказ, я лихо справился с косыми стакселями, поставив их в рабочее положение. «Ловко ты, Михайлов, управился. Помогло, видать, купание», - тихо проговорил матрос, показав мне большой палец вверх. Я улыбнулся и козырнул ему. Естественно, вахтенный лейтенант также заметил мои потуги, глянув на песочные часы, чтобы увидеть затраченное мной время.

После окончания 4-часовой вахты пришло время отдыха, и на смену заступила следующая группа гардемаринов. Сейчас в нашем учебном походе вечерняя смена являлась самой спокойной, потому что из-за неумения нас не нагружали ночными манёврами. Несколько парней подошли и поинтересовались, как я себя чувствую, но не более. Взял их на заметку, но сделал вывод, что друзей у Александра Михайлова здесь нет. Вечером в кубрике, лёжа в своём гамаке и покачиваясь в ритме бегущих волн, обратился к памяти погибшего юноши. Кем же я оказался в этот раз, и куда меня занесла "нелёгкая"?

На дворе стоял 1753 год, время правления малограмотной, сексапильной и сумасбродной императрицы Елизаветы Петровны. В императорском дворце два раза в неделю проходили балы, зачастую костюмированные. Последней модной «фишкой» было переодевание дам в мужские наряды, а кавалеров в юбки и платья. В общем, развлекались дворяне, как могли. Деньги на увеселения лились рекой. Единственно, что она хорошо умела делать, это отменно говорила на французском языке, отчего в стране началась повальная галломания - подражательство всему французскому.

На фоне балов и разгульной жизни высшего света в лидеры государства и армии выдвинулись достаточно умные деятели: Румянцев, Пётр Салтыков, Пётр и Иван Шуваловы, Разумовский и другие. Ещё из положительного нужно было отметить, что в Россию хлынули иностранные архитекторы и прочие строительные мастера, и началась активная застройка столичных городов. В частности, Петербург отстраивали молодые итальянские мастера Росси и Растрелли, создавая великолепные дворцовые ансамбли в роскошном стиле барокко и рококо.

От общих воспоминаний перешёл к тому, что касалось меня лично. Родителей и близких родных у меня не было, так как мать умерла от болезни, а отец, служа в звании поручика в пехотной части Петербургского гарнизона, являлся повесой и картёжником. В итоге он проиграл свою деревеньку в сотню душ, участвовал в дуэли и был застрелен. Меня, как сироту, в 11 лет определили в Морской корпус на подготовительный курс. Был я тогда полным неучем, даже писать не умел. На этом курсе «отмотал» два года, пока не перешёл в кадеты младшей группы.

Курс в любой группе обучения состоял из двух лет. Однако если кадет не тянул учёбу, то годовую программу можно было пройти за два года. Обычный курсант осваивал курс за два года, а тупой – за четыре. Несмотря на изначально слабую подготовку, мой реципиент проявил усердие, проучившись в младшей кадетской группе минимально положенный срок, после чего был переведён в кадеты старшей группы, где также одолел за два года. И вот в июне по результатам экзаменов меня зачислили на старший, гардемаринский курс, как его здесь называли.

В статусе гардемарина предстояло проучиться два обязательных года на морском и инженерно-артиллерийском факультетах, а, по желанию, ещё год на управленческом. Гардемарины также проходили каждый курс за один или два года. В итоге получалось, что в одной роте числились как 16-17-летние юноши, так и 20-летние лбы, а то и старше, просидевшие на каждом этапе вместо двух аж четыре года. Отличники получали лейтенантов, хорошисты – мичманов, а тупые, либо бездельники выпускались унтер-офицерами, канонирами или плотниками.

Поскольку настоящий Сашка Михайлов оканчивал курсы в отведённое время, сдавая экзамены с хорошими оценками, то мне было всего лишь 17 лет. Тарахтеть три года я не желал, отчего решил первый год присмотреться, а на второй попытаться окончить третий курс экстерном. Если же так сделать не получится, то и хрен с этим дополнительным уровнем. Как говорится, важно не, сколько ты окончишь учебных заведений, а как сможешь пристроиться. К тому же звание выше лейтенанта все равно не получишь, а «тёплые» места займут отпрыски из благородных семейств. Я же, хотя и был дворянского происхождения, но являлся сиротой, да ещё и нищим. В связи с этим находился на полном государственном обеспечении, получая три рубля в месяц стипендии на личные нужды. С такими думками тихо уснул.

Проснулся от всеобщей побудки, когда происходила пересменка. Быстро пролетело время, отведённое на гигиенические процедуры и завтрак, после чего курсанты приступили к утренней уборке. Лично я драил палубу шваброй, но не так, как надобно, за что получил от унтера чувствительную зуботычину. Простимулированный таким внушением, исправился и стал намывать деревянный настил как следует.