Цитаты из книг автора «Александр Солженицын»

– Да, мы… Да… отвечаем… Осколупов тяжело поднялся с дивана: – Смотрите, я за язык не тянул. Сейчас поеду министру доложу. Обоих сукиных сынов арестуем! (Он так сказал это, враждебно глядя, что можно было понять – именно их-то двоих и арестуют.) – Подождите, – возразил Рубин. – Ну, ещё хоть сутки! Дайте нам возможность обосновать полное доказательство! – А вот следствие начнётся – пожалуйста, на стол к следователю микрофон – и записывайте их хоть по три часа. – Но один из них будет невиновен! – воскликнул Рубин. – Как это – невиновен? – удивился Осколупов и полностью раскрыл зелёные глаза. – Совсем уж ни в чём и не виновен?.. Органы най-дут, разберутся. И вышел, слова доброго не сказав адептам новой науки. У Осколупова был такой стиль руководства: никого из подчинённых никогда не хвалить – чтобы больше старались

У Осколупова был такой стиль руководства: никого из подчинённых никогда не хвалить

Сологдин чиркнул. Сера вспыхнула и отлетела на грудь. Со второй спички сера не сорвалась, но огонёк её безсилен был объять скрученное коричневатое тело спички. Полыхав, он погас с обиженной струйкой дыма. Сологдин про себя выругался ходовым лагерным ругательством. Невоспламеняемые, несгораемые спички! – в какой стране есть подобные? Ведь таких и нарочно не сделаешь! «Победа»! Как они вообще одержали победу? Третья спичка при нажатии сломалась. Четвёртую он ещё из коробки достал сломанную. На пятой с трёх сторон головка была без серы. В бешенстве Сологдин выковырнул сразу несколько спичек и чиркнул их сплоткой. Зажглись. Он подставил бумагу. Ватман загорался

руках ограниченных людей всегда приводит к жестокости. Как дикая плантаторша, носилась н

но Бог во гневе своём расточил нас по землям чуждым”. — “И вы, наказываемые Богом, дерзаете учить других?”

Но вы ж понимаете, как учит нас Лев Григорьич, никакое художественное произведение нельзя понять, не зная истории его создания и социального заказа.

Ещё ни разу не стоявший перед толпой, ещё ни разу не показавший рукой движения массам (в этой позе – предсказывающей апрельскую 1917 года, что повторится в тысячах идолов, иные из которых по сей день позорно торчат на русской земле – Ленин застывает в конце главы

Всё сбылось и исполнилось, но за этим – не осталось Нержину ни науки, ни времени, ни жизни, ни даже – любви к жене. Ему казалось – лучшей жены не может быть для него на всей земле, и вместе с тем – вряд ли он любил её. Одна большая страсть, занявши раз нашу душу, жестоко измещает всё остальное. Двум страстям нет места в н

(побед и не понимают обычно, поражения учат безпощадно).

«Возлюбленный мой! Сколько бы лет ни прошло и какие бы бури ни пронеслись над нашими головами, – (Надя любила выражаться возвышенно), – твоя девочка будет тебе верна, пока она только жива. Говорят, что вашу “статью” отправят. Ты будешь в далёких краях, на долгие годы оторван от наших свиданий, от наших взглядов, украдкою брошенных через проволоку. Если в той безысходно-мрачной жизни развлечения смогут развеять тяжесть с твоей души – что ж, я смирюсь, я разрешаю тебе, милый, я даже настаиваю – изменяй мне, встречайся с другими женщинами. Только бы ты сохранил бодрость! Я не боюсь: ведь всё равно ты вернёшься ко мне, правда?»