«Ну, всё!..»

 
Ну, всё!
Ну, опять ты глядишь мне вослед
своим искромётным тоскующим взглядом?
Любимая, что ты?
Поверь мне, не надо
писать нашу повесть осколками лет.
Но нет, ни к чему проходные слова,
тебе не сказал я того, что нужнее,
того, что весомей, того, что нежнее
всех истин на свете.
Такие дела!
Ждала ты меня в перекрестии лет,
годов и веков собирая осколки.
Про нас расползаются слухи и толки,
но наша любовь – это прошлого свет,
и это маяк сквозь грядущую ночь.
И порочь все сомненья!
Я стану попроще,
и в нашей зелёной спасительной роще
смогу сатанинскую боль превозмочь.
Оклеены скотчем текущие дни,
чтоб не утекали куда-то наружу.
Любимая!
Если я стану не нужен,
то в памяти нашу любовь не храни.
 

Размышления в оккупации

 
Что ты, гой, во мне курлычешь?
Иль зовёт монаший скит?
Иль приснился светлый Китеж?
Или кремлядь вновь шумит?
Погоди! Угомонися!
Сколько в рабстве Русь жила,
но прослеживает выси,
значит, высь не умерла…
Или Русь?
Ну, что вы, право?
Словоблудьям несть числа.
Это сладкая отрава, –
мнить, что Русь не умерла.
Где ж тогда браты-казаче,
Где её богатыри?
Никого.
Лишь ветер скачет,
да повсюду упыри.
Эй, былинная Россия,
любо в рабстве вековать?
Коли тьму не погасила,
так о чём же горевать?
Гой еси, моя Россия!
Или больше не еси?..
Высь дождём заморосила,
в речке дремлют караси.
 

«Нам не хватает лихолетья…»

 
Нам не хватает лихолетья,
войны от внешнего врага.
И мы давно уже не дети,
но в головах метёт пурга.
Кому-то нужен хлеб да сало
и зрелищ, зрелищ подавай.
Земля терпеть уже устала
уродский мир и скотский рай.
Играй гармошка!
Эх, Россия!
Пляши, безумная, пляши!
Забыла ты, как голосила,
молила: «Господи, спаси!»
Теперь за деньги – хоть на плаху!
Зачем нам Бог?
Зачем семья?
Пропьём последнюю рубаху
под смачный хохот воронья.
К чему Божественная сила?
К чему любовь и наша жизнь?
А честь давно уже в могиле
среди извечных дешевизн.
Забыта ягода морошка
и лунный луч под небеса –
ни для кого уж не дорожка,
народ не верит в чудеса.
Похмелье с нами не случится,
лишь только смрад небытия.
Но наша совесть – не блудница,
и от жидовского ворья
поможет нам страну избавить,
и мразь ответит за слова.
Не станет Кремль вовек картавить –
надежда всё-таки жива.
 

«Ты что-то не договорила…»

 
Ты что-то не договорила,
не рассказала мне о том,
что зачарованная сила
в могилу гонит, как кнутом.
Крестом на грудь легли дороги,
и на пороге нелюбви
ты всё же вспомнила о Боге
и стала храмом на крови.
И стала майской незабудкой
под неуживчивым дождём.
Россию снова бес попутал, –
весь мир безумством награждён.
Не обнажённая природа
стремится слово донести,
а я пытаюсь год от года
всё человечество спасти.
Прости…
ведь даже незабудку
я не забыл, но не сберёг.
Заплакал ветер.
Стало жутко.
Крест перекрестьями дорог
прилёг на грудь мою.
И что же?
Любовь с разлукой так близки
и так отчаянно похожи,
что рвут мне душу на куски.
Народ доверчивость сгубила,
для всех Россия – как тюрьма.
Ты что-то недоговорила
и я опять схожу с ума.
 

«В мерцаньи снежинок потоплена вьюга…»

 
В мерцаньи снежинок потоплена вьюга,
в мелькании дней утонула зима.
Мы долго искали по зимам друг друга,
где нас закружила подснежная тьма.
Ума не бывает ни много, ни мало,
по лезвию бритвы два шага вперёд.
Но всё же в снегу ты меня отыскала,
и я это понял, готовясь на взлёт.
И я это понял, готовясь к лишеньям,
и к счастью под небом как птица парить.
Мне выпало быть для кого-то мишенью,
веселье охоты кому-то дарить.
За скопом снежинок мерцание радуг,
за облаком грёз распустились цветы.
И нашей любви не потоплена радость,
и наша любовь – это я, это ты.
 

Per aspera ad astra

 
В человечьем засилье
нету тайны зачатья –
отморожены крылья,
разобрали распятье,
распродали душонки
в перекрестии судеб.
На мясную тушёнку
стали смахивать люди.
Соблюденье дистанций,
вольный выплеск эмоций.
Сатана-папараци
всех на снимках зацокал.
Снова грезим распутьем –
мир для этого создан.
Но забыли, что путь наш
через тернии к звёздам!
 

День Победы

 
Жиды присвоили Победу.
Но почему же наш народ,
как будто пампушки к обеду,
им честь и славу воздаёт?!
Все льют слезу о холокосте,
не помня, видимо, о том,
что русских стало на погосте
как пыли, выбитой кайлом.
Кто нас сто лет уничтожает? –
убийство русского – почёт!
А на щеке снежинка тает,
и мы уже наперечёт.
Влечёт непознанная тайна –
как защитить страну от бед?
Война – ведь это не случайно,
она жива уж тыщу лет!
И снова пришлые шаманят:
закон, этапы и тюрьма,
не русский русского обманет
и разрушает терема.
И погибает Русь Святая,
и совесть снова не в чести.
Поверьте, мне не надо рая,
лишь только б Родину спасти…
 

Письмо от любимой

 
Ты не ревнуй меня напрасно,
я вижу всё в очах твоих.
Они в смятении ужасном,
и много грусти давней в них.
Ты мне не веришь? Бог с тобою!
Мне было в тыщу раз больней,
когда я белою стеною
была для памяти твоей.
Ты не ревнуй меня напрасно,
всё в этой жизни решено:
нельзя счастливым и несчастным
не заглянуть на дно в вино,
ища каких-то истин смелых
с улыбкой дерзкой палача.
Но я была стеною белой
и пустотой в твоих очах.
Ты не ревнуй меня напрасно,
я потеряла не тебя.
В круженье космоса прекрасном
я не могу не жить любя.
И не могу бродить в пустыне,
и не могу тебя искать
когда от запаха полыни
я во грехи могу упасть.
И жизнь покажется прекрасной,
как самый милый белый стих.
Ты не ревнуй меня напрасно,
я вижу всё в очах твоих.
 

«Я стал огромным перекати-полем…»

 
Я стал огромным перекати-полем.
Я стал послушен бурям и ветрам.
Мы в этой жизни ничего не стоим,
лишь крохи тела тлеют по кострам.
И волокут меня через погосты
по серой обескровленной земле,
и городов бетонные наросты
живьём сдирают кожу на стебле.
Лишь кто-то помянёт недобрым словом.
А если пожалеет – невпопад.
Бредут дороги в сумраке багровом,
судачат судьи весело и в лад.
И спрячет конвертируемый полдень
никем не конвертируемый страх.
Прелюдию для казни мне исполнит
разбуженный прелюдиями прах.
Но так же, словно девица, невинна
Земля живёт, танцуя и поя,
и розовой слюною гильотина
забрызгивает глобус Бытия.
 

«Почему меня лишают жизни?..»

 
Почему меня лишают жизни?
Разве я кого-то убивал?
Разве предавал свою Отчизну
И страной, как шлюхой, торговал?
У меня отняли честь и совесть,
и желанье что-то там любить.
А жидами порванную повесть
я уж не смогу восстановить.
Лить слезу, купаясь в безнадёге,
поклонясь кремлёвскому ворью?
Кончить век в надежде и тревоге,
что не пощадят твою семью?
Всё ж, решай: казак ты или быдло,
что гниёт под дудочку жидов,
продавая совесть за повидло
в смачной суматохе городов?
Ни следа совейского замесу,
ни крупицы, чтоб осталось нам,
ну, хотя бы ради интересу
побрести с молитвою во храм.
Только деньги, только секс-картинки
и указ: отнять и разделить!
Снова Пасха, но летят снежинки
и страна забыла слово «Жить»!
 

«Моя Россия, словно птица…»

 
Моя Россия, словно птица.
Но подлый выстрел – и конец…
И ни к чему уже молиться,
победу празднует стрелец.
А был полёт, а было небо
и колокольни-маяки.
Потом момент – и боль, и небыль, –
одни зыбучие пески.
Кому же нужен этот выстрел?
Кому убийство – это жизнь?
Мой ум и вызверел, и вызрел
среди извечных дешевизн.
А сердце требует полёта
и душу мне не удержать!
Лишь улыбнётся в спину кто-то,
кому привычно согрешать.
Но мы живём ещё, казаче!
И, значит, Русь не умерла.
Всё будет так, а не иначе,
когда спасём страну от зла.
 

«Опять брожу среди огней…»

 
Опять брожу среди огней,
как в окруженье жадных взглядов
театра улиц и теней,
подворотен, и парадов.
Меня пронзает темь и тишь.
И я, скользнув привычной тенью
по лицам стен и серых крыш,
сам превращаюсь на мгновенье
в подобье жадного огня,
который сжег огромный город
внутри меня…
 

«Снег, снег, снег тает на лицах…»

 
Снег, снег, снег тает на лицах,
тонкий смех в водах струится.
Дон, Дон, Дон – родина предков.
Под погон – пули отметка.
Сколько вод в небыль уплыло,
столько здесь всякого было.
Не познать прошлого память,
не унять чёрное пламя.
Берегли честь и свободу,
в полземли – путь до восхода.
Шашки вон! – к бою из ножен,
только конь верный стреножен.
Только свист вражьей нагайки,
в лагерях вышки да пайки.
Вся страна – красное знамя.
Сатана, что сделал с нами?
Ныне рубль – честь и награда,
мёртвый гул – колокол ада.
Дон, Дон, Дон – тихая речка,
под погон пулей отмечен.
 

«По улицам белым, по улицам сонным…»

 
По улицам белым, по улицам сонным
бредут одинокие липы, сутулясь,
навстречу январским полунощным звонам.
И негде укрыться в безлюдности улиц
от белой неоновой стражи порядка.
И жадные хищные плети ознобов
сдирают кору, словно с девушек платья.
Струятся позёмки пушистые прядки,
крепчают холодного неба объятья.
Но где же рассвет до привычного серый?
И кажется: прячется рядом разгадка
любви и жестокости, страха и веры.
 

Третий Рим

 
Рим конца и Рим начала,
где история без дна,
где потомки Марциала
бродят в поисках вина.
Где любой правитель – Август,
где любой мыслитель – шут,
где, конечно, я прославлюсь,
если раньше не сожгут
или на кол не посадят,
иль кнутом не засекут.
Здесь словами знатно гадят:
реки чёрные текут
с языков,
газет,
плакатов,
в блеске улиц и витрин.
Рим дельцов, поэтов, катов –
я твой раб и господин!
 

«Мы живём, ожидая кончины…»

 
Мы живём, ожидая кончины,
выбрав ноту на множестве клавиш.
Умереть – не простая причина, –
как уйдёшь ты и что оставляешь?
Вспоминая о прожитой жизни,
не забудь, ничего не воротишь.
Время также чумно и капризно,
пулей срежет, как птицу на взлёте.
Лишь в полёте пути к воскрешенью,
да ещё не пропитая совесть.
И готовится к самосожженью
про Содом современная повесть.
Чьи-то мутные сполохи мысли,
всякий лезет в «гуру» и «махатмы».
Не покаявшись, люди прокисли
в склочных сварах за золото жатвы.
Словотворчество ныне не в моде.
А зачем, если мат узаконен?
Люди! Люди! Вернитесь к природе
и послушайте стон колоколен.
Знамя в виде петли на осине,
но Госдума почти не картавит.
Верю я, нас Господь не покинет,
только бесы по-прежнему правят.
 

«Я ищу свой философский камень…»

 
Я ищу свой философский камень
в категории совсем не философской.
Сам себе Иуда, Фауст, Каин.
Сам себе Калигула московский.
Сам себе убийца и спаситель,
я мечусь меж небом и землёю.
Где ж моя священная обитель,
где шаги с немилой к аналою.
Лить слова на ветер – что за дело?
Не достойно плакаться мужчине.
Но окошко в зиму запотело –
старый век готовится к кончине.
А вокруг пиры и карнавалы,
а вокруг улыбчивые маски.
И с трибун лепечут зазывалы,
в диаграммы тыкая указки.
И никто из них мне не ответит
почему с немилым к аналою
прошагала Русь?
А месяц светит
погребальной свечкой надо мною.