«Первый снег, как древняя былина…»

 
Первый снег, как древняя былина,
пыль веков с небесного шатра.
И лежалый запах нафталина
наполняет улицы с утра.
И, стесняясь древнего разгула,
словно замарашка-сирота,
во дворе тихонько промелькнула
тень окоченевшего листа.
 

Размышления в стиле блюз

 
Мне пишется нынче, да всё не о том:
хвостом задевает сквозняк по щеке,
листом уплывает октябрь по реке
и пусто, как в пустоши, в доме пустом.
 
 
А хочется, в общем-то, знать не о том,
что было когда-то, что будет потом.
А хочется помнить твой голос и взгляд,
и слушать, и слышать:
октябрь,
листопад…
 
 
Мне пишется нынче, да всё не про то:
остался в безвременьи цирк шапито,
а лес примерял золотое пальто,
да так и остался нигде и никто.
 
 
А хочется, в общем-то, знать не о том,
что было когда-то, что будет потом.
А хочется помнить твой голос и взгляд,
и слушать, и слышать:
октябрь,
листопад…
 
 
Мне пишется нынче, да как-то не так:
охотник по следу пускает собак,
а море, пропав в поднебесной черте,
сливается с небом в своей чистоте.
 
 
А хочется, в общем-то, знать не о том,
что было когда-то, что будет потом.
А хочется помнить твой голос и взгляд,
и слушать, и слышать:
октябрь,
листопад…
 

«И странно мне было слышать…»

 
И странно мне было слышать,
и страшно мне было слушать:
сквозь щели в железных крышах
струились в пространство души
бездомных,
безумных,
грешных,
юродивых и пропоиц.
Под взглядами звёзд нездешних
оцепенел мегаполис
и вместе со мною слушал,
и слышал: уходят люди
туда, где им станет лучше
и где суеты не будет.
А здесь, в опустевшем доме,
провалится пол и крыша.
Но те, что ушли, всё помнят
и слушают нас,
и слышат.
 

«Море падает с потолка…»

 
Море падает с потолка
и рука вся в ажурной пене
разбивает на сто мгновений
тело моря. И губ слегка
вдруг коснулось его дыханье,
как прощанье и как признанье:
– Знай, кончина моя легка.
Что же я ошалело жду,
будто море из мести в жгут
скрутит тело моё?..
 

«Эхо изображенья за…»

 
Эхо изображенья за
горизонтом добра и зла,
за горизонтом зеркала,
где фениксова зола
рожицы корчит и смотрит на
меня, как на эквивалент нуля.
По ту сторону зеркала зна –
ют: меня не примет земля;
по эту – небо не примет,
поскольку огня
не любят на небесах.
Страх заползает за шиворот:
снова бродить в темноте,
чтобы увидеть те
потусторонние отраженья,
эхо которых – я сам?
 

«Перестану бродить по дорогам…»

 
Перестану бродить по дорогам
и глядеть на ромашки в ресницах,
потому что потеряно много,
а потерянное не приснится
даже в стоге пахучего сена,
что закатной окрашено кровью.
Что же было?
Любовь и измена.
Что же будет?
Измена с любовью.
Вот и я изменяю дорогам,
но люблю их по-прежнему нежно.
Жизнь потеряна – это не много,
если в Боге Любовь неизбежна.
 

Баллада о смерти

 
Я пел её. Я пел о ней
во время взлётов и уныний,
безумный маленький Орфей
в огромной гибельной пустыне.
Мы все живём полушутя.
Как ни крути, но так бывает:
любая мать, родив дитя,
его же к смерти обрекает.
Ах, первородный этот грех –
любовь к ушедшему.
И ныне
пою её – богиню всех
в огромной гибельной пустыне.
 
 
Остынет мир в объятьях сна,
и вот она, легка, капризна,
идёт как счастье, как весна,
как возрождение к новой жизни.
 

Из цикла «Знамя на осине»

Размышления о человеческой злобе

 
Живёт ли злоба на Руси? –
пойди, спроси у населенья.
И плач безумия:
«Спаси!
Спаси, Господь от преступленья!»
Чего кричать?
О чём просить?
И так всё ясно в царстве мёртвых.
Но ничего не изменить
в рисунках, ластиками стёртых.
Протёртой ягоды в стакан
насыпь и пей лесную силу.
Танцуй за золото Канкан
и в золотом гробу – в могилу.
Быть может, в этом наша суть:
жить, продаваясь от рожденья?
А всё ж неплохо бы взглянуть
на прошлый путь без сожаленья.
Но злоба, крики или ор
народ сражают, словно вирус.
И без разбору – приговор,
народ на этой злобе вырос.
Никто не мыслит о любви,
и милосердие не в моде.
И злоба, злоба на крови –
противовесом всей природе.
Отсюда жадность, подлость, страх
и возжелание насилья
дают фантазиям размах,
как бесовским стремленьям крылья.
У Богородицы спроси,
сложив молитвенно ладони:
«Живёт ли злоба на Руси?»
Но вряд ли это кто-то понял.
 

«Перестану рассказывать сказки…»

 
Перестану рассказывать сказки.
Да кому они нынче нужны?
Проходимцы снуют без опаски
по огромному рынку страны.
Сметены не уставы – устои.
И опять по голодной Руси
побредут богомольцы, изгои,
восклицая:
– Помилуй! Спаси!
Исчезая в пыли долгостроя
мой собрат – не услышанный бард –
скажет:
– Если чего-нибудь стоишь,
не забудь про бойцовский азарт.
Оборванцы в столицу – за правдой.
Ну а я – из Москвы, как дервИш,
отдышаться от смут и парадов,
поблевать на российскую тишь.
Драться?
Бить?
Это дело простое
и пустое – скажу наперед.
Если всё же чего-нибудь стою,
то меня не забудет народ.
 

«Когда меня не станет на земле…»

 
Все перемелется? Будет мукой?
Нет, лучше мукой!
 

Марина Цветаева

 
Когда меня не станет на земле,
ты ощутишь, что стало меньше света,
что стало как-то холодно в тепле,
что медленней вращается планета,
и удлиняет бесполезный срок
унылого существованья.
А по весне все так же будет сок
стекать с берез в ладони мирозданья.
В плену у времени безвременно живой,
безвременно осатаневший в Боге,
так захочу услышать голос твой,
что задохнусь от страсти и тревоги.
Не надо горькой истины в вине –
ты успокоишься: что делать, все там будем.
Но тень мою, застывшую в окне,
не позволяй
бездумно
лапать
людям.
Когда меня не станет на земле,
ты ощутишь, что стало меньше света,
что медленней вращается планета,
когда меня не станет на земле.
Но я к тебе приду во сне, в бреду,
и ты поймёшь, что снова где-то рядом
тот, кто тебя ласкает нежным взглядом.
Но я к тебе приду во сне, в бреду.
Но я приду, как нежный ветерок,
что б исцелить измученное тело
дыханием и лёгким, и несмелым.
Но я приду, как лёгкий ветерок.
Когда меня не станет на земле,
я не хочу, что б ты об этом знала.
Ты от потерь и так уже устала.
Когда меня не станет на земле?
 

Моя жена Ксения

 
В смертном грехе рожденная,
смертным грехом – во мне:
талой водой вспоенная,
жрица воды – в огне.
В гневе безлунной полночи
не сторожи луны.
Шепчешь:
«Живый в помощи…»
сквозь неживые сны.
Мудрые!
Полоумные!
Что же не спится мне?
Вот оно – полнолуние –
родинкой на спине.
 

«Сиротеют люди без любви…»

 
Сиротеют люди без любви,
часто в одиночестве оставшись.
Этот мир, ещё не осознавши,
сиротеют люди без любви.
Сиротеют люди без тепла,
без пустых родительских советов,
без простых приятельских приветов,
сиротеют люди без тепла.
Сиротеет мир без дураков,
без кнута и пряника скудеет,
без родных и милых лиходеев,
Сиротеет мир без дураков.
Сиротеет наша с вами жизнь
от скандалов до всеобщей смуты.
Ей бы просто мира хоть минуту!
Сиротеет наша с вами жизнь.
Может, словоблудничаю зря,
но без нас сиротство сиротеет,
ни к чему фузеи и музеи!
Значит, словоблудничаю зря.
Сиротеют люди без любви…
 

«Не заставляй меня погаснуть…»

 
Не заставляй меня погаснуть
под хмурым сполохом дождя.
Ведь жизнь не может плыть напрасно,
дождём уныло теребя.
Скорбя по прошлому былому,
печаль в грядущее нести,
прилюдно плакать на изломе,
прося от прошлого спасти?
Прости, но я не понимаю
печаль ушедшего навек.
Не плачь, и вспомни солнце мая,
российский Божий человек!
Пускай звенит струной эпоха,
пускай Москва опять в запой,
но всё не так уж очень плохо,
и даже дождь несёт покой.
 

«Неконвертируемый полдень…»

 
Неконвертируемый полдень
и неподкупный серый взгляд.
Но не мешало бы наполнить
октябрь явленьем снегопад.
И не мешало бы напомнить
тебе о смысле бытия.
Но тёмен полдень, словно полночь,
лишь кружат стаи воронья.
Вранья не терпят эти строки,
и потому твой серый взгляд
пронзает сумерк ненароком,
как яркий белый снегопад.
Несовместимость сна и света –
как звук железом в пустоту.
От боли корчится планета
и снег ловлю я налету.
 

«Что случилось снова с вольною Россией?..»

 
Что случилось снова с вольною Россией?
Ей сменил обнову вроде как Мессия.
Заиграли дудки в полдень раскалённый,
пляшут незабудки – все они гулёны.
Не откусишь злата, не поймёшь несчастья.
Русь не стала свята в денежном ненастье.
Всякий рвётся к власти – это стало модным!
Где же наше счастье? Что же наши годы?
Не хватает силы взлёту на изломе,
но живёт Россия в лютом буреломе!
Но пройдёт невестой в клевере и мяте!
Все мы будем вместе с нашей Русью святы.
Пьяные дворяне – в лоскуты, в дремоту.
Все мы россияне, все мы обормоты…
 

«Я пью из неба пустоту…»

 
Я пью из неба пустоту,
я пустотою сам исполнен,
как будто кто подвёл черту:
к чему ты волен и не волен.
Мир болен этой пустотой,
а я – всего частица мира.
Не злопыхатель, не святой,
а только чёрточка пунктира.
Из точки «А» до точки «Б»
лечу лесною паутинкой,
поднаторев в белиберде,
для пустоты я стал сурдинкой.
К чему вниманье привлекать?
У пустоты не будет звука.
Ничто – ни чем не приласкать,
там сразу встреча и разлука.
Момент рожденья – это смерть
и ничего уже не надо –
вот нашей жизни круговерть
в преддверьях рая или ада.
За грош скупили красоту
и растворили моря волны.
Я пью из неба пустоту,
я пустотою сам исполнен.
 

«Сумерк за окошком…»

 
Сумерк за окошком –
зеркало кровати.
Мы опять о прошлом?
Мы опять о счастье?
Сумеречной боли
обуздать не в силах,
выплываю кролем
прямо из могилы,
и бегу вприпрыжку
стометровку жизни.
Счастье было пришлым
и как есть капризным.
Вижу за окошком
простыню ненастья.
Что же ты о прошлом?
Что же ты о счастье?