Глава

5:

Возобновление

вражды

Последующие два года я готовился к получению профессионального

аттестата (BEP) в профессиональном лицее 14-го округа. Учёба шла неплохо, но не увлекала. Специализацию по BEP порекомендовала директриса колледжа. Этот выбор не понравился матери, и вскоре она решила, что инициатива исходила от отца.

В первый год ничего примечательного не случилось. Я сохранил график: через выходные у матери и половина каникул. В пятницу я уходил из лицея с рюкзаком прямо к ней. По субботам и воскресеньям утром по-прежнему шли пресловутые домашние уроки.

Атмосфера в лицее была неоднозначной. Я не ладил с большинством одноклассников, но неожиданно встретил девушку из моего девятого класса.

Также я подружился со старшеклассником по имени Дени. У нас оказалось много общего. Спустя годы после лицея он остаётся одним из моих друзей.

Мне повезло друзей у меня мало, но все проверенные и надёжные. Мы можем не видеться годами, но связь остаётся прежней.

Адвокат, ведущий дело о врачебной халатности при моих родах, вызвала нас на встречу. Она предупредила, что после моего восемнадцатилетия назначена экспертиза, чтобы оценить стабилизацию эпилепсии.

Адвокат попросила меня весь год посещать психолога, чтобы снизить накал с матерью. Я согласился и каждую среду ходил к психологу в центре Парижа. Эти визиты были пустой тратой времени и денег: специалист молчала, и я тоже. Так прошёл целый год.

В начале второго года в лицее мне исполнилось восемнадцать. Я сказал отцу, что больше не хочу ездить к матери по выходным. Он посоветовал не рвать контакты окончательно, считая важным поддерживать связь. Я продолжил видеться с ней через выходные.

После совершеннолетия мы вечером встретились с адвокатом для подготовки к медицинской экспертизе. Её офис располагался на первом этаже буржуазного дома у площади Бастилии. На этой встрече присутствовали мать, отец и я.

Адвокат объяснила, что после экспертизы она представит суду заключение с требованием финансовой компенсации за причинённый ущерб. Она задумалась, не стоит ли для убедительности ходатайствовать о моём

помещении под попечительство меру, применяемую к юридически недееспособным совершеннолетним.

Тогда я не до конца понимал суть этой процедуры, но сама идея прослыть

«недееспособным» возмущала меня принципиально.

Я решительно возразил. Отец молчал, а мать тут же ухватилась за предложение. Мы вышли оттуда в состоянии скандала.

Через несколько месяцев экспертиза состоялась в больнице 12-го округа возле станции Пикпюс. Присутствовали несколько врачей-экспертов,

представители противоположной стороны с адвокатами, мои родители, наша адвокат и я. Двухчасовая процедура включала череду вопросов. Стратегия оппонентов не изменилась: все мои проблемы, по их мнению, проистекали из семейных конфликтов.

После заседания, когда мы с матерью начали перепалку в больничном коридоре, адвокат поспешно увела нас, чтобы противная сторона этого не заметила.

Мать познакомилась с неким Бенуа мужчиной постарше с хорошим положением. Высокий, худощавый, с проседью. Они часто встречались по выходным. Я увидел его вечером в ресторане 16-го округа, куда пришёл к матери. Через несколько месяцев они решили познакомить меня с его дочерью. Девушка казалась симпатичной, но взаимного интереса не возникло. Больше мы не виделись.

Я часто гулял с друзьями и пропускал занятия, несмотря на замечания отца. Провалил выпускной экзамен BEP, и лицей предложил мне найти другое учебное заведение.

В начале лета отец устроил меня в бургундский интернат. Мне предстоял год в Осере для пересдачи BEP. Новый опыт оказался крайне поучительным.

Пять дней в неделю в интернате, выходные у отца или матери.

Учебный год начался, когда мне только исполнилось девятнадцать. Пришлось привыкать к строгому распорядку подъёмов и отбоев, осваивать жизнь в коллективе. Быстро подружился с учениками обычного лицея, а не профессионального, где учился.

В поездах по пятницам и воскресеньям я снова начал читать французскую историю и детективы.

Тётя с матерью иногда навещали меня по средам после уроков. Чтобы я охотнее соглашался, они брали с собой подругу Адель. Мы обедали вместе в городских ресторанах.

Через два месяца после начала учёбы отец получил повестку в районный комиссариат. Он догадывался, что это как-то связано с матерью, но не понимал, как именно.

Отец взял утро отгула. В кабинете полицейский объяснил, что мать подала заявление в журнал учёта. Она утверждала, что отец устроил меня в

интернат, чтобы отдалить от неё. Он возразил, что мне уже девятнадцать я совершеннолетний и сам решаю, что делать. Объяснил, что интернат нужен для окончания учёбы. Добавил, что я хотел прекратить общение с матерью после восемнадцати, но это он уговорил меня поддерживать связь. Выйдя, отец позвонил и пересказал разговор.

Я тут же набрал мать, но попал на автоответчик, где оставил гневное сообщение.

После этого тётя с матерью перестали приезжать по средам. Но мы продолжали видеться через выходные.

Учёба шла нормально. Я занимался самостоятельно, планировал время. Тихая обстановка помогала. Мне нравилась эта независимость.

Со стороны матери: она подала ходатайство о моём помещении под простое попечительство, о котором ранее говорила адвокат. Простое попечительство подразумевает назначение куратора, контролирующего важные личные

решения подопечного. Для покупки или продажи имущества требуется его разрешение. Куратор должен присутствовать при заключении брака.

Мать оправдывала это «защитой от отца». По её тогдашним словам, он якобы был «хищником», который собирался украсть мою компенсацию. Абсурдное заявление.

Я сразу вспомнил инцидент в машине тёти годы назад, когда та начала встречаться со своим нынешним партнёром. Мать уже тогда назвала его

«хищником» мол, он хочет украсть её наследство.

Я реже виделся с друзьями, больше занимался. В конце года успешно сдал BEP.

Предстояло сменить лицей: я выбрал профессиональный бакалавриат, требующий перевода в другой интернат в Авалов, городок южнее Озера. Интернат там был меньше, атмосфера ещё приятнее. Преподаватели в основном сильнее парижских.

Меня поселили в трёхместной комнате с учеником профлицея и обычного. Сразу сложились хорошо. В классе тоже царила доброжелательность. Дорога на поезде удлинилась с 1,5 до 2,45 часов с пересадкой. Читал в пути.

Тогда же пришлось нанять адвоката против абсурдного ходатайства матери.

Однажды вечером мы с отцом встретились с адвокатом возле Дома инвалидов. Описали ситуацию и семейный контекст её заявления. Адвокат молча слушала, затем достала из ящика записи и просмотрела их. Мы с отцом переглянулись: неужели ей скучно?

Она подняла голову, переспросила имя матери, посмотрела на меня и сказала, что принимала её неделю назад. По словам адвоката, мать нарисовала катастрофический портрет и меня, и отца. Раз она уже

консультировала мать, то не может представлять мои интересы. Однако дала контакты своей коллеги.

Мы вышли от неё, поражённые вдвойне. Во-первых, случайно столкнулись с бывшей адвокатом моей матери. Во-вторых, узнали, что она описывает меня как человека, совершенно лишённого рассудка. Впоследствии мне не раз доводилось наблюдать, как адвокаты матери буквально теряли дар речи при личной встрече, осознавая разницу между реальностью и тем карикатурным образом, который они рисовали на судебных заседаниях.

Я встретился с адвокатом, координаты которой получил, и она взяла моё дело. Её офис находился в 18-м округе, квартал Пигаль. Спустя некоторое время она назначила встречу для ознакомления с материалами дела. Придя, я получил пачку документов и быстро их просмотрел. Это были шесть характеристик, написанных друзьями и знакомыми моей матери.

Три имени мне были знакомы: Бенуа сожитель матери, Жильбер партнёр тёти и ещё один их общий друг. Остальные три имени ничего мне не говорили.

В характеристиках меня называли алкоголиком, бесхарактерным, ведомым, зависимым и тому подобное. Утверждалось, будто «мой отец носит мою одежду», что «моя подруга детства Люси дурно на меня влияет» или что «у меня поведение алкоголика». Всё это было полным абсурдом, ведь в то время я пять дней из семи проводил в интернате, а позже работал в охране. Явное доказательство того, что цель была очернить, даже без малейших оснований.

После прочтения я был в шоке. Я знал, что мать лгала на отца во время развода, но теперь она лгала на собственного сына. Публично поливала грязью, как делала это годы назад с отцом. Это было возмутительно и скандально. Всё из-за того, что она не смогла смириться с тем, что в

шестнадцать я ушёл жить к отцу. Постыдно и шокирующе.

Тогда я оставил голосовое сообщение сожителю матери, сказав, что ему лучше избегать встреч со мной. С тех пор я ни разу не видел его по выходным у матери.

Моя адвокат велела собрать такое же количество характеристик, чтобы опровергнуть материнские. Я выбрал пятерых друзей военных или бывших военных и подругу детства Люси. Не давал им никаких указаний, что писать просто попросил изложить своё мнение.

В тот же год меня вызвали в специализированный центр в 20-м округе, занимавшийся делами взрослых под попечительством. Там я познакомился с женщиной, назначенной моей кураторшей.

Мать добилась моего помещения под простое попечительство. Эта женщина долго беседовала с ней, а затем вызвала меня с отцом. Подобные встречи повторялись в течение года во время школьных каникул.

В середине учебного года я сказал отцу, что этот фарс должен прекратиться мера абсолютно бессмысленная и чрезмерно жёсткая.

Параллельно я продолжал видеться с матерью по выходным, и атмосфера становилась всё более накалённой.

Мать узнала, что я хочу отменить эту меру.

Моя адвокат позвонила сообщить, что мать теперь требует усиленного попечительства, чтобы заблокировать моё ходатайство о снятии. Разница между режимами в том, что при усиленном попечительстве куратор получает право распоряжаться доходами подопечного, помимо всех ограничений простого попечительства.

Адвокат также попросила прийти ознакомиться с новыми материалами дела. Я осознал, что мать и тётя погрузились в немыслимое безумие. Я предупредил отца: если это произойдёт, я откажусь работать, пока нахожусь под такой мерой. Для меня было неприемлемо трудиться, чтобы кто-то другой контролировал мой заработок.

Я закончил учебный год и перешёл в выпускной класс.

Летом получил повестку на заседание суда, назначенное на второй понедельник сентября.

Так начался мой второй год интерната в Аваллоне: первая неделя сентября прошла в ожидании предстоящего визита к судье в Париже.

В интернате мне выделили отдельную комнату с чуть более строгим распорядком, чем в прошлом году. Мне нравилась эта независимость в стенах общежития.

По моей просьбе, на выходные перед заседанием я остался у матери хотел оценить её настроение. Атмосфера была напряжённой, но без скандалов; в субботу и воскресное утро я снова занимался с её преподавателями. В воскресенье мы пообедали в ресторане с её сестрой.

В повестке значилось явка в трибунал малой инстанции 13-го округа утром в понедельник. Суд размещался в здании районной мэрии в трёх минутах ходьбы от дома отца.

Я пришёл один, заранее, чтобы встретиться с адвокатом. Мать появилась спустя несколько минут со своим юристом; я издали кивнул ей.

Заседание проходило в маленьком кабинете на первом этаже мэрии. Судья, похоже, не знала, какую позицию занять. Она констатировала семейный конфликт и неординарность требований. Мать подала ходатайство: просила назначить мне психологическую экспертизу. Судья удовлетворила просьбу.

Моя адвокат тоже выдвинула условие чтобы эксперт работал ближе к моему интернату, избавив меня от лишних поездок в Париж. Судья без возражений согласилась.

Затем судья попросила мать выйти, чтобы проверить подписной лист адвокатов. Обнаружилось, что адвокат матери поставила подпись в графе

моего юриста она заранее ознакомилась с делом и подписалась вместо моей. Судья велела мне выйти в коридор, пока она будет отчитывать ту адвокатшу. Моя защитница возразила: раз мать уже в коридоре, оставлять нас наедине без адвокатов плохая идея. В итоге судья устроила разнос при мне.

Тем же вечером я ехал обратно в интернат. Решил больше не навещать мать. Отец не стал уговаривать поддерживать с ней связь.

Незадолго до моего дня рождения мать позвонила спросить, что я хочу на двадцатилетие. Я ответил, что её подарки мне не нужны, и бессмысленно затевать суд, параллельно делая презенты. Её реакция меня ошеломила.

Прямо так и заявила: «Суд тебя не касается, это взрослые разборки».

Это доказывало: спустя двенадцать лет после развода она по-прежнему стремилась навредить отцу, совершенно не думая о последствиях для моей жизни ведь под попечительство попадал не он, а я. Более того, она всё ещё не считала меня взрослым. В двадцать лет такие слова особенно «приятны».

Меня также шокировало, что её сестра не просто не останавливала мать, но активно помогала ей в этом. Оглядываясь назад, можно задаться вопросом: кто на самом деле дергал за ниточки и кем из двух сестер манипулировали, возможно, до сих пор.

Месяцы шли, я продолжал учёбу. На выходных по-прежнему встречался с друзьями в Париже.

Для профессионального бакалавриата требовалась практика на предприятиях мне разрешили проходить её в Париже.

Пришла повестка к психологу-эксперту в Осере. В день приёма передо мной сидела женщина лет сорока. Она попросила объяснить цель визита и предложила ответить на ряд вопросов.

Через два часа я уже садился в поезд обратно в а валлонский интернат на занятия.

Заключение эксперта пришлось ждать несколько недеель. В отчёте она указала на бесполезность попечительства в моём случае.

Адвокат ознакомил меня с выводами. Судья оперативно отменила

попечительство. Вскоре я узнал: мать наняла нового адвоката для апелляции. Стало ясно предстоит новое заседание, жду очередной повестки.

Тем временем готовился к экзаменам на бакалавриат. Письменные испытания проходили в другом городе Бургундии, нежели интернат. Для

защиты практики тоже пришлось ехать отдельно. Отец взял отпуск в конце июня и сопровождал на каждую поездку.

В начале июля получил результаты бакалавр был мой. Июль провёл в Париже, а весь август гостил у друзей в Квебеке.