Изумительный Париж исходил своими ножками вдоль и поперёк, открыл для себя значимые русские места – площадь Сталинградской битвы, шикарный мост Александра Третьего, бульвар Себастопол, то есть Севастополь (назван в честь победы Франции в Крымской войне) и Собор моего Ангела-хранителя благоверного князя Александра Невского.

Легко было общаться с простыми французами, хотя язык совсем не знал. Когда заговаривал на плохом английском – французы презрительно отворачивались. Но стоило произнести волшебные слова: «Же сюи рюс», – расцветали улыбки и все старались помочь или что-нибудь подробно рассказать на чистом французском. А потом весело смеялись на мои недоумённо разведённые руки. Эти слова помогли мне при одной встрече на набережной Сены – меня лихо окружили два чёрных и два белых хулигана. Их выразительные взгляды, слова и жесты «вежливо просили» кошелёк и телефон… С испугу набычившись, я подкрепил волшебное выражение отборным русским матом и такой же доходчивой жестикуляцией – к удивлению, парни заулыбались, демонстративно отдали честь, пожали мне руку и скрылись где-то в парижских подворотнях. Я мысленно поблагодарил своих отважных и благородных предков, достойная память о которых помогла и мне в этот курьёзный момент.

Русских здесь искренне любили.

Французы постоянно что-то праздновали – расставленные по всему Парижу стулья никогда не пустовали. Лёгкий ветерок разносил запах вкусного кофе и сладких парижских булочек.

Обычно я шёл на берег Сены – одним вечером любовался танго в исполнении элегантных пожилых пар, удивляясь осанке и отточенности движений. В другой день попал на весёлый праздник Рыбака, где щедро кормили запечённой на углях рыбой. Румяные продавцы, как фокусники, подкидывали разнообразных скатов и небольших акул, под задорную гармошку взвешивали пахнущих солью и тиной крабов.

Однажды попал на праздник, посвящённый императору Наполеону, которого французы трепетно и нежно любят, а памятью о нём гордятся. Переодетые наполеоновские гренадеры ходили строем и поодиночке, смешно подражая бойцам иностранного легиона, которые патрулировали улицы вокруг – военные с объёмными футуристическими автоматами привлекали внимание в аэропорту и на вокзалах. Было много детей, также одетых в белые мундиры с чёрными, обшитыми золотом, киверами. Узнав, что я русский и воодушевлённые спонтанной идеей, гренадеры быстро сунули мне в руки алебарду. Сказали, что теперь я казак и просили сфотографироваться с ними для семейного альбома.

Далее я шёл к Лувру по железному мосту Понт-дю-Арт, где молчаливые мимы с белыми лицами выделывали руками причудливые фигуры. Пройдя площадь Каррузель и сад Тюильри, заворачивал к Пляс-де-ля-Конкорд, где в стародавние времена оставили на гильотине свои головы Людовик XVI и Мария Антуанетта, которая сама взошла на эшафот, извинившись перед палачом, что наступила ему на ногу. А позже уже Робеспьер и Дантон прошли ту же экзекуцию – последний перед казнью и произнёс горькую истину: «Революция пожирает собственных детей».

А я, пройдя мост Александра III, шёл уже мимо Дома Инвалидов к Эйфелевой башне на Марсово поле, где на траве отдыхали сотни парижан и туристов, оставляя за собой кучи мусора. Рано утром неутомимые дворники приводили в порядок эти газоны перед новым налётом человеческой саранчи.

При неизменном очаровании Парижа, я отдавал ему лишь второе место по красоте и изяществу после любимого Санкт-Петербурга. Всё-таки грязь на улицах и в Сене, множество палаток клошар и метро, громыхающее порой на уровне второго и третьего этажа, не добавляли шарма Великому городу.

Купленные машины я перегонял по узким французским дорогам, вдоль виноградников и сквозь природные туннели из платанов и цветущих каштанов. Весенние маки алели по склонам холмов. Любопытные орлы стояли столбиками на придорожных оградах, заглядывая в окна проезжающих автомобилей. Я старался избегать автобанов – любовался старинными замками, неожиданными пещерами, стихийными базарами со всяким хламом на берегах Луары, где можно было запросто приобрести какую-нибудь ржавую шпагу или зубы доисторической акулы из песков Северной Африки. Старинные акведуки, черепичные крыши, витой виноград по стенам домов создавали романтический настрой – казалось, что сейчас из-за угла появятся те самые поющие мушкетёры.

Однажды я подобрал по дороге голосующего попутчика. Он ни слова не знал по-английски, я по-французски, но мы хохотали всю дорогу. Я не пожалел, что сделал небольшой крюк – этот француз и провёл мне небольшую экскурсию по таинственным пещерам и весёлым барахолкам Луары.

Две Мировые войны пощадили красоты Франции, которая в 1940 году по итогу обходного манёвра немцев через Бельгию, просто перешла на сторону Гитлера. А вот Германия, после двух чудовищных катков развязанных ею же войн, представляла сплошной «новодел» с ветряными мельницами и дымящими трубами заводов.

В отличие от праздной Франции, немцы старательно работали и выглядели богаче – машины с германскими номерами были явно дороже, но туман уныния там буквально висел в воздухе. Огромное количество дорожных камер и хмурых полицейских ярко контрастировали с Францией, где улыбающихся стражей порядка изредка можно увидеть даже на роликах и велосипедах. Немцы угрюмы, подозрительны и молчаливы, затюканные излишним контролем государства. Конечно, это субъективное мнение, но в Германии я был откровенно чужой. Намного проще там было общаться с арабами и пакистанцами.

Понравился маленький сказочный Люксембург. Помню шпили замка из-за кудрявой рощи на той стороне глубокого и широкого рва, берега которого соединял тонкий изящный мостик на хрупких, почти хрустальных опорах, доступный для проезда одного автомобиля. Я и во Франции видел улицы, где с трудом могли разминуться лишь два пешехода. Бельгия и Голландия оставили меня равнодушным, но очень впечатлили уходящие в туманную даль мосты островной Дании. Множество лебедей и белоснежных яхт теснились в многочисленных заливах, изумрудная и прозрачная вода хрустела океанской солью на зубах после купания.

Погуляв по Копенгагену и постояв за штурвалом нашего парусного фрегата «Штандарт», куда меня без проблем пригласили русские матросы, я отправился в сторону Швеции. У меня перехватило дыхание, когда после длинного туннеля я выскочил на головокружительный простор высокого моста – внизу виднелись маленькие кораблики, а над головой медленно заходил на посадку воздушный лайнер.

Мальмё встретил каким-то карнавалом, переодетыми викингами и пёстрыми лентами. Потом долгая дорога по скучной и пустынной Швеции привела меня в Стокгольм. Там было веселее – молодёжь гуляла ночи напролёт, с удовольствием и улыбками называла меня Рус, озорными песнями развлекала суровых часовых у королевского дворца Тре Крунур. Белые ночи и весёлый смех создавали впечатление родного края – несмотря на частые войны в прошлом, шведы очень похожи на нас.

Утром в бухте перед дворцом разворачивался огромный паром «Викинг», на котором я и отправился узкими извилистыми шхерами мимо маленьких островов с маленькими домиками, яхточками и неизменным государственным стягом на флагштоке. Где-то здесь семьсот лет назад выходил в походы и возвращался домой настоящий герой Швеции и вечный враг русского народа маршал Торгильс Кнутссон. В одно из таких возвращений маршал был арестован, обезглавлен и похоронен вне освящённой земли кладбища. Цена тяжкой ноши власти и завистливых наветов придворных подхалимов. И здесь «цивилизованный» Запад ничем не отличается от нас – как часто в «благодарность» за подвиг государство расплачивается смертью…

Пересекая Балтику, паром заходил в Аландские острова – с удивительным изяществом и мастерством своим огромным корпусом он лавировал в узких протоках между гранитными скалами, за трещины которых цепко держались корнями корявые сосны. «И на камнях растут деревья».

Помимо перегона машин я брался почти за любую работу, связанную с границей. Естественно использовались серые и полу-серые схемы с подозрительными личностями, что и привело к печальному результату. Меня «взяли» с людьми, которые занимались совсем уж тёмными делами.

В апреле 2005 года я угодил в тюрьму Финляндской республики с очень невесёлыми перспективами. Не люблю вопрос: «За что?»… По своему опыту знаю, что в тюрьму или на больничную койку люди попадают в назидание Всевышним: «Для того чтобы»…

Иногда Он останавливает суетливый бег своих сынов и сажает их неразумных, чтобы в тишине и покое человек подумал, разобрал грехи и ошибки, переосмыслил цели, задачи, ценности и приоритеты… Если беспутный сын делал правильные выводы, Милостивый Творец мог чудесным образом отворить двери темницы или больницы.

Нечто подобное произошло и со мной…

Сидел в Финляндии – порядки не суровы;

Вот только с милой связи никакой.

Свиданий нам нельзя, а телефон? – Ну, что вы,

Пишите письма. Те идут домой

Так долго-долго длинной чередой.

По месяцу туда, по месяцу обратно –

Да как излить бумаге, что на душе кипит?

Со временем же стало нам понятно,

Что лучше успокоиться, но разве усидит

На месте узник? Мерит он шагами

Десятки километров в стенах «два на два».

Душа болит, что там с семьёй, что будет с нами?

Бежать бы мне уже давно пора…

Нет сна…

Сотни отжиманий, опять о стену кулаком –

Все руки в кровь, взрыв в голове,

Глаза в тумане… Чуть успокоившись потом,

Садишься за письмо, – Ирина, я пишу тебе,

Что всё нормально, только вот скучаю…

И очень тщательно подобраны слова –

Не испугать бы… Тут же вспоминаю

Её объятья – так кружится голова…

В финляндской тюрьме между арестантами ходила расхожая байка – мол, кто-то своими глазами видел того, кто слышал, что однажды какого-то заключённого освободили и выплатили большую компенсацию за отсиженные месяцы и годы… Это была одна из легенд, ободряющих сидельцев в их унылом существовании. В тюрьме время течёт медленно и тягуче, очень неохотно двигаясь вперёд-назад и наполняя своей сущностью весь скудный мир в голове узника.

Четыре месяца я провёл в одиночке города Коувола. Полицейские говорили, что большинство русских идут в «полный отказ» и я не был исключением. Мои допросы сводились к монотонным ответам: «нет – не знаю», и после их фиксации мы со следователем углублялись в историю взаимоотношений русских и финнов. Казалось, этот немолодой и интересный собеседник, в отличие от молодых соплеменников, не знающих Историю от слова совсем, также соскучился по разумному диалогу.

Через переводчицу мы обсуждали Советско-Финляндскую войну 1939-40 годов, которая на самом деле длилась всего три месяца – с 30 ноября по 12 марта. В то «СВО» Красная Армия за короткий срок проделала работу над ключевыми ошибками начала наступления и выполнила все поставленные задачи. Только дипломатический гений маршала Карла Густава Маннергейма – генерал-лейтенанта Русской Армии, героя Русско-Японской и Первой Мировой войн, офицера Русского Генштаба, почётного члена Русского Географического Общества, русского разведчика в Китае и Монголии, женатого на Анастасии Николаевне Араповой, близкого друга генерала Брусилова – позволил Финляндии сохранить независимость в 1940 и 1944 годах. Ту самую Независимость, которую они впервые в истории получили от дедушки Ленина в 1918 году.

Кстати, Владимира Ильича, как и Императора Александра II-Освободителя в Финляндии очень чтут и помнят – по крайней мере, старшее поколение. Памятник Александру II стоит в Хельсинки на Сенатской площади у белоснежного Никольского собора.

Свободного времени в тюрьме было предостаточно. Я активно отжимался – оказывается, есть большое множество вариантов этого нехитрого упражнения на разные группы мышц. Наматывал десяток километров в камере для прогулок размером три на пять метров, с небольшой щелью для свежего воздуха между стенами и потолком. И, конечно, много читал – благо коллекция русской литературы в СИЗО города Коувола была довольно обширной. Сказывалось частое посещение данного учреждения моими соотечественниками. Впервые в жизни я прочёл Библию от первой до последней страницы и нашёл эту Великую Книгу крайне занимательной и познавательной. Описываемые в ней события были чрезвычайно актуальны для современности и для меня лично.

С удовольствием читал Михаила Лермонтова. Удивительно, как много успел в своей бурной жизни этот 26-летний юноша. Великий поэт и мудрый не по годам писатель, благородный дуэлянт, офицер Русской Армии, владевший английским, французским и немецким языками. Выучил два диалекта татарского, чтобы общаться с горцами, а его летучий отряд, который действовал по тылам противника, называли «бандой Лермонтова». Прошёл Чечню, Дагестан и Азербайджан – сейчас бы сказали, что за плечами поручика две командировки на Северный Кавказ. А его отряд – настоящая диверсионно-разведывательная группа.

Вспыльчивый нрав, язвительные насмешки, гениально рифмованные для усиления эффекта, не добавляли ему любви товарищей и часто вели к серьёзным конфликтам. Он был молод, со своими недостатками и пороками. Большое влияние оказал на потомка шотландских горцев мрачный эгоизм, поэтический талант и удивительная история не менее великого Байрона.

В один прекрасный день лорд Джордж Гордон Байрон оставил свою праздную жизнь, сменив её на тяжёлые лишения освободительной борьбы далёкого греческого народа от Османской империи. Там английский лорд фактически переродился, сражался и умер, став национальным Героем Греции и примером подражания для многих современников, в том числе и для Лермонтова.

Моя Эллада, красоты гробница!

Бессмертная и в гибели своей,

Великая в паденье! Чья десница

Сплотит твоих сынов и дочерей?

Где мощь и непокорство прошлых дней,

Когда в неравный бой за Фермопилы

Шла без сомненья горсть богатырей?

И кто же вновь твои разбудит силы

И воззовёт тебя, Эллада из могилы?

Другим «учителем» Михаила Юрьевича стал Александр Пушкин – на смерть Солнечного поэта и были написаны бессмертные строки. Добавлю, что поэт и писатель, гордость нации и любимец женщин Александр Сергеевич в 1829 году с искренним воодушевлением в черкеске и на лихом коне «скачущий, с саблею наголо, против турок, на него летящих», добровольцем участвовал в военной компании Русской Армии против Османской империи за освобождение всё той же Греции. В нынешних реалиях некоторые наши бывшие соотечественники сказали бы – участвовал в «ничем не вынужденной агрессии» России против суверенной Турции в поддержку греческих сепаратистов… Удивительно, но современные «покорители» Верхнего Ларса бежали от Русской Армии той же дорогой, по которой Пушкин эту Армию догонял.