Нессельроде: А я ваш новый сосед! Карл Роберт фон Нессельроде к вашим услугам! Тоже занялся садовой работой, решил тюльпанчики вот посадить, а в лавке хороших-то нет. Все кругом говорят: «Идите к герру Клеменсу, он по доброте своей всегда луковицей поделится». А я, если что, заплачу!

Меттерних (чуть морща лоб): Ах, Нессельроде… Герцогство Берг, если не ошибаюсь. Мой секретарь, кстати, Берг – ваш земляк. Точно! Нессельроде-Рейзенштейн служили императору Иосифу. Берг как-то мне говорил про своего земляка – генерала с таким странным именем. Только он же вроде погиб… По-моему, в Вюртемберге.

Нессельроде (с готовностью): Так точно! Погиб – именно на войне в Вюртемберге. Только мы из немного другой ветви – Нессельроде-Эресгофен, может, слышали?

Взгляд Меттерниха вдруг становится хищным. Он как-то странно в ответ усмехается и бормочет.

Меттерних: Ну… Конечно же, слышал. Одна ветвь – австрийские генералы, другая – русские шпионы под дипломатическим прикрытием. (Мерит взглядом гостя.) Пруссия – серьезное государство. Вас откуда перевели?

Нессельроде: В смысле?

Меттерних: Вы молоды, но вы при этом явно еврей. При Императоре Павле таких к посольствам не пускали на выстрел. Равно как и во все германские государства. Чтобы такого, как вы, вообще допустили в посольство, должны сложиться воистину изумительные обстоятельства. Поэтому интересно, где же вы дебютировали?

Нессельроде (торопливо): Мое первое задание было – третий секретарь посольства в Вюртемберг. Пять лет провел в Штутгарте. Там тогда шла война, и все обычные дипломаты отказывались.

Меттерних (с возрастающим интересом): О да! Получить первое назначение в сожженный и разграбленный Вюртемберг, который еще и воюет с Францией и Австрией одновременно, не имея союзников. При том, что ваш кузен – генерал у враждебных Вюртембергу австрийцев. (Чуть шутливо): Признавайтесь, шпионили там на Австрию? (В ответ на торопливые и негодующие жесты): Я понял, всего лишь помогали своему брату. (После новой порции негодующих жестов): Стесняться тут нечего, я бы тоже помогал родной крови. (В ответ на сокрушенный взмах руками Нессельроде и с уважением в голосе): Круто… По вашему виду сразу не скажешь. Пойдемте, я подыщу вам лучшие луковицы, а заодно предлагаю составить мне компанию на обед.

Нессельроде (виноватым голосом): Чувствую, будто я к вам напросился…

Меттерних (просто): Да, думаю, напросились. Однако не важно, я в этой глуши начинаю тупеть, и мне нужен собеседник и друг. А вы все ж земляк моего Берга. Хочу понять – может, ваш край порождает людей каких-то особенных?

Нессельроде (осторожно): Вообще-то я никогда не был в Бергском герцогстве. Мой отец…

Меттерних: Хотите об этом поговорить? Кстати, вы в курсе, что ваша родина была захвачена Наполеоном и безжалостно аннексирована? Нет больше Берга, а есть лишь французские негодяи-агрессоры!

Нессельроде (с достоинством): Что-то такое я слышал…

Меттерних (проникновенно и обнимая одной рукой гостя): Послушайте, пятьсот лет маленький Берг был важной частью Священной Римской Империи, которой мягко и справедливо правила моя Австрия… (Начиная ловко подталкивать гостя к своему дому.) И вот пришло немытое быдло, бандиты, разбойники, и нет более вашей страны! Что же тут скажешь… Трагедия!

4в

Павильон. Весна. Вечер. Павловск. Курительная

В курительной Павловского дворца за столиком расположились Петер Людвиг, Салтыков и Карловна. Карловна с любопытством у Петера Людвига спрашивает.

Карловна: Так чего же ты хочешь от нас, милый друг?

Петер Людвиг: Предки мои веками вкладывались в речные пути и все, что для этого. Я бы просил в России для себя или моего сына места главы речного хозяйства и права обслуживать каналы и шлюзы. Но это не главное. Я намерен вложить все мои деньги в строительство конных дорог и угольных бункеров на Волге и вокруг Ладоги. А еще в строительство зимних стоянок для речных кораблей и судоремонтные мастерские. Ведь вы же хотите, чтобы на Волге кораблей стало не меньше, чем на самом Рейне?

Карловна (с оживлением): Ну, конечно, хотели бы. А что это за зверь такой – угольные бункера?!

Петер Людвиг: Это специальные хранилища для угля, которые нужны, чтобы по Волге пошли корабли. Эти корабли вверх по течению Рейна тянут тяжеловозные кони по конной дороге. Такую же я хочу сделать на Волге. Однако и на Рейне, и на Волге есть неудобные для конной тяги места и стремнины. На Рейне мы ставим в таких местах паровые машины, которые по системе канатов тянут корабли вверх по течению и даже лучше, чем лошади. Вот для этих паровых машин и нужны угольные бункера.

Салтыков (с интересом): А почему бы тогда вообще не отказаться от конной тяги?

Петер Людвиг: Потому, что паровые машины на берегу могут тянуть лишь корабли по реке, а тяжеловозные лошади могут тянуть и пушки в сторону битвы. Если казна начинает массово закупать таких лошадей (а их надо закупать у конезаводчиков загодя – еще до появления жеребят), любой сразу поймет, что страна куда-то вот-вот повезет свои пушки. И тогда он нападет на вас до того, как жеребятки потихонечку вырастут в нормальных тяжеловозов.

Карловна (недоверчиво): Так вы закажете у наших конных заводчиков таких лошадей, и все будут думать, что они для ваших дорог вокруг Волги, но стоит начаться войне, и вы тут же…

Петер Людвиг (без тени улыбки): Бонапарт уже ведет реквизиции. Он пытал любовницу герцога Энгиенского, стремясь завладеть его деньгами. Я готов для борьбы с ним на любые материальные жертвы… (После секундной паузы): Однако, надеюсь: когда я отдам русской армии всех моих лошадей, Россия этого не забудет.

5в

Натура. Весна. Вечер. Санкт-Петербург.

Казармы кавалергардского полка

На плац перед казармами выведены все кавалергарды. Конную гвардию Императора почему-то двойным кольцом окружает полиция, а в самих казармах что-то происходит. Судя по всему, идет обыск с пристрастием. Напротив плаца к дверному косяку казарм прислонился Александр Чернышев, который лениво пролистывает какие-то бумажки. Из казарм выскакивает Кочубей. Вид у него взмыленный.

Кочубей: Все – правда! (Сует Чернышеву в руки какой-то листок.) Похоже, ниточка тянется в посольство чертова Бадена!

Чернышев (пробегая листок глазами и недоверчиво): Да ну… Неужто и впрямь рука самого графа Фуше?! И мы что, за доказательством вломимся в баденское посольство? А как же дипломатическая неприкосновенность?

Кочубей (сухо): Заговорщики планировали убить нашего Государя. Слово и дело! Пойдешь со мною ломать двери?

Чернышев (весело): С тобой, Виктор Палыч, хоть на край света! А что, ломать двери в посольство, пожалуй, прикольно! Почти что объявленье войны! Никогда раньше не пробовал.

6в

Павильон. Весна. Вечер. Павловск. Гостиная

Государыня Мария Федоровна исподлобья следит за несколькими офицерами полиции, которые перед ней мнутся. Судя по звукам, по всему дворцу идет обыск. Рядом с Государыней ее старые друзья Салтыков с Карловной. Салтыков с интересом спрашивает у командующего обыском князя Кочубея.

Салтыков: И зачем все это?! Откуда эти новые веяния?

Кочубей (мрачно): Не спрашивай, Николай Иваныч! Какая-то ерунда! Представь – оказалось, некий хрен вообразил про себя невесть что и устроил в кавалергардском полку целый заговор!

Карловна (с интересом): Заговор?! Йтить твою! Да еще среди кавалергардов – опоры трона! Никогда ж не было, и вот – опять! И о чем речь?!

Кочубей (с досадой): Сперва кавалергардов трясли за то, что они скрывали пасквиль Давыдова. Решили, что немецкий там заговор, и всех немцев сняли. Стали набирать лишь поляков. Так поляки посреди Аустерлица принялись переходить на французскую сторону. Стали выгонять и поляков. Набрали в кавалергарды лишь русских. И вот выясняется, что русские офицеры кавалергардского полка составили заговор по свержению Государя и возведению на престол его жены Елизаветы Алексеевны. А на пост регента решили ставить кавалергардского штаб-ротмистра Алексея Охотникова.

Карловна (почти с восторгом): Ох, ё! Цельного штаб-ротмистра! А че не поручика? Охренеть! Никого выше чином там не нашлось? Не, я помню про государыню Екатерину, ну так ее целые генералы возводили на трон, а тут – штаб-ротмистры! Мельчают кавалергарды, господи прости!

Салтыков (задумчиво): Это того Охотникова, который из постели у Лизки не вылазит?! Так для управления государством совсем иной талант нужен. Какое безобразие!

Мария (недовольно): Кристер мой – целый генерал-лейтенант, и то никогда о таком не задумывался! А тут аж штаб-ротмистр… Так, глядишь, скоро и денщики против сыночки начнут возглавлять всякие заговоры! Позор! Штаб-ротмистр! А как это выяснилось?

Кочубей (пожимая плечами): Так Охотников отнес донесение в английское посольство. С просьбою, чтоб поддержали, когда кавалергарды начнут. В посольстве обалдели и передали по инстанции в их секретную службу. А там, похоже, решили, что это все провокация, и сам принц Петер Людвиг в разговоре с нашим царем… так сказать, прозрачно намекнул.

Карловна: Хрена себе… А намек-то был достаточно толстый?

Кочубей (снова разводя руками): Государь аж взбесился и приказал добыть доказательства. Пошли трясти кавалергардов, а потом нарушили даже неприкосновенность баденского посольства. Чернышев сам двери ломал с криками: «Не корысти ради, а державы для!». Я аж залюбовался. Ну а там нашлись планы Государыни – как нашего царя надо убить, сделать ее Императрицей и объявить крестовый поход на всех иноземцев.

Салтыков (с сомнением): И это кого ж баденская принцесса сочла иноземцами?

Кочубей: Насколько я понял – всех поляков и немцев. Причем ее планы были одобрены из Франции графом Фуше и вроде бы даже самим Бонапартом. Но тот от этой хрени в письмах нынче пошел в полный отказ.

Мария (с яростью): Да… Вздернуть сучку на суку! Ведь вы ж ее вздернете?

Кочубей (разводя руками): Никак невозможно. Она в тягости. От штаб-ротмистра. Беременных государынь вешать у нас не велено.

Мария (с сердцем): Да что ж за царь такой пошел?! Явный же заговор, все доказательства измены у вас на руках, а как вешать, так все вдруг сразу беременные! При свекрови-то моей все было иначе! Да и Пауль бы (ностальгически всхлипывает) не постеснялся!

Двери в гостиную распахиваются. На пороге стоит великая княжна Екатерина Павловна в сопровождении князя Багратиона и ватаги преображенцев: Сержа Марина, Аргамакова и всех прочих. Молодые люди или в лубках, или со свежими шрамами. Екатерина Павловна почти что кричит.

Екатерина Павловна: Да что ж вы творите?! Елизавета Баденская уличена в сношениях с Францией и готовила заговор, а вы пришли с обыском к моей матери?! Да по какому праву?

Кочубей (сухо): У меня приказ от Государя Императора. Царь Александр уверен, что за всеми заговорами против него стоит его матушка – Мария Федоровна!

Екатерина Павловна (бледнея): И что вы у нас дома нашли?

Кочубей: Пока – ничего.

Екатерина Павловна (с гневом): Привыкли с бабами воевать, пока мужики на фронте кровь проливали! Убирайтесь немедля, иначе мои преображенцы сами вас, шпиков, уберут!

Князь Кочубей делает знак своим людям. Затем он откланивается всем присутствующим и, выходя из комнаты, вполголоса говорит Екатерине.

Кочубей: А вы бы не горячились, ваше высочество. Ваш брат может и в Преображенский полк послать с обыском. Я бы на вашем месте на эту мысль наводить бы его не стал.

Екатерина Павловна (с вызовом): А вы не на моем месте! Только посмейте ему доложить! Когда я взойду на трон, вы первым же указом будете мною повешены.

Князь Кочубей молча кланяется и выходит вслед за своими людьми прочь из комнаты. Следом за ним выходит и Екатерина Павловна вместе со своею военною свитой. Салтыков задумчиво бормочет.

Салтыков: А ведь девка-то выросла… Может быть, пора ее выдать замуж? А не то дойдет до греха…

Карловна (задумчиво): Вот так посмотришь, послушаешь… А у Петера Людвига, между прочим, сын холостой. Опять же – пароходы на Волге… Мань, представь, сядем мы на пароходик и по реке – от Твери да до Астрахани, мимо Самары с Саратовом. Красота!

Салтыков: Кстати, на речных судах пассажиров почти не укачивает! Научный факт!

Мария (задумчиво): На пароходе по Волге… (Решительно): Да, думаю – пора выдавать Катьку!

7в

Натура. Весна. Утро. Царское Село. Летняя веранда

Опять царская чета завтракает, сидя на разных концах длинного стола. Государь, как всегда, с Александром Голицыным, а Елизавета Алексеевна, как всегда, в одиночестве. На веранду выходит князь Кочубей. В руках его некий поднос, а на лице легкое смятение. Он, возможно, не ожидал встретить всю семью в сборе и поэтому теперь мнется. Похоже, что он нес письма вовсе не Государю, а Государыне. Однако Александр уже смотрит на своего министра полиции с напряженным вниманием, а Голицын, почуявший новый скандал, – с интересом и ажитацией. Чуть поколебавшись, Кочубей подает стопку писем своему господину.

Кочубей: Вот, было изъято в бумагах Охотникова.

Александр (небрежно): Что там? Сандро, глянь. Небось очередной заговор с иноземным участием? Кто на сей раз? Монголы? Японцы?

Голицын (с удовольствием письма читающий): Да, нет, мин херц! Тут все еще круче! Фрейлина вашей жены Наталья Загряжская пишет нашему штаб-ротмистру о том, что у нее, мол, пропали женские крови, и задает вопрос: когда ж наконец он пришлет ей сватов и когда будет свадьба?!

Александр (надменно): Боже… Какая грязь… Да сей бухгалтер мерзкий тип! Улещал саму Государыню Российской Империи, а спал, стало быть, с другой… Не хочу в этом пачкаться. Передай-ка по назначению!

Царь и его свита говорят меж собою негромко, и, возможно, Государыня Елизавета их не слышит или делает вид, что не слышит. Князь Кочубей несет письма к ней вдоль стола на подносике, и Государыня от завтрака своего отрывается. Лицо ее будто бы заостряется, и она смотрит на поднос с письмами, как кролик на приближающегося удава. Когда князь подходит, она с совершенно затравленным видом у него что-то спрашивает. Князь в ответ делает жест: мол, сами смотрите. Государыня берет кончиками пальчиков верхнее письмо и начинает его читать. Лицо ее искажается, она начинает страшно визжать, пытается бить кулачками стоящего перед ней Кочубея, потом с места вскакивает, пинает поднос и стрелой вылетает с веранды. Письма разлетаются во все стороны и, как опавшие листья, медленно опускаются на край стола и пол рядом. Государь сухо бормочет себе под нос фразу из Мольера.

Александр: Ведь ты хотел этого, Жорж Данден… (Он пытается будто откашляться, но вместо этого только сипит.) Однако почему же мне нынче так гадко?

Голицын (вскакивая и крича с возбуждением): А она же не к себе, а к фрейлинам побежала! Сейчас там будет потеха! Я пойду – гляну!

Государь сидит на своем месте, закрывши рукою лицо, и его будто все вокруг не касается. Поэтому Александр Голицын своей волей выбегает из-за стола и бежит следом за Государыней. Князь Кочубей, опускаясь на одно колено, снова собирает все письма на свой поднос, причем берет их кончиками пальцев так, будто это какашки. Светит яркое солнце. Впереди жаркий день.

8в

Натура. Лето. День. Царское Село.

Флигели левого крыла дворца

Александр Голицын вбегает на женскую половину дворца. Там стоит визг и ругань. Государыня Елизавета с воплями и всхлипом пытается вцепиться в волосы Наталье Загряжской, а та, будучи выше ростом и явно сильнее противницы, просто от себя ее что есть силы отталкивает.

Елизавета: Су-ка! Шлюха! Помойная тварь! Запорю!

Загряжская: От суки слышу! Гнилуха чертова!

Елизавета: Он мой! Пошла вон! Я под плети тебя! На дыбу!

Загряжская: Ага! Здрасьте! Караул! Мужняя баба жениха пытается увести! Я твоему супружнику нажалуюсь! Поглядим ищщо, кто под плети-то пойдет!

Елизавета: Он мой! Он все, что есть у меня! А ты… Пошла вон!

Загряжская: Ага! И куды я пойду? С пузом-то?! Мне теперь муж нужон! Законный!

Елизавета: Да будет у тебя муж!

Загряжская: Еще бы! Конечно будет! Лешка Охотников! Ха!

Елизавета: У тебя другой будет муж! Обещаю! Только отъезжай ты от нас!

Загряжская: Тю! Дам тебе – не на тебе! Да где ж им бывать-то!? Да, слышь, хочу, чтоб был он богатый и знатный!

Елизавета начинает беспомощно метаться, а Загряжская стоит руки в боки и свысока на свою госпожу смотрит. Александр Голицын Елизавете подсказывает.

Голицын: Есть, есть такой! Соседа нашего Афанасия Николаича сынок. У старого Афанасия денег куры не клюют, и фамилия у них хорошая, родовитая. Гончаровы зовут! Правда, сам Николай Афанасьич, по слухам, того. Тихий больно. Все на виолончелях пиликает. Но – богатый и знатный. (Загряжской): Ну че – пойдешь к Афанасию Гончарову в невестки? А Государыня тебе назначит приданое!

Загряжская (с интересом): А че ж не пойти-то, пойду! Коль царица за моего Лешеньку хорошего отступного мне даст. Так я – со всей радостью!

Елизавета: Да я дам тебе чего хочешь… Только чтоб на моего бухгалтера и глаз отныне не смела кидать!

Загряжская (негромко и отворачиваясь): Да на хрен мне на него теперь смотреть надобно. Коль он уж почитай что в петле! Муж-то твой поквитаться с обидчиком не уступит! Мне ж только и нужон был законный отец для ребеночка… А тут и богатый, и родовитый, и приданое…

9в

Натура. Лето. День. Царское Село. Парк

Государь играет в шары с Чернышевым, Кочубеем и Александром Голицыным. Жаркое солнце, настроение у всех покойное и расслабленное. Все даже остались в одних штанах и рубашках и теперь с удовольствием ходят, ступая босыми ногами по аккуратно подстриженной зеленой траве. Государь делает очередной удар по деревянному шару, закидывает молоток на плечо и спрашивает.

Александр: Ну как идет наше следствие по заговору моей милой женушки?

Кочубей наносит ответный удар и отвечает меланхолическим голосом.

Кочубей: Следствие идет своим чередом. Правда, у меня есть вопрос: чем оно все же закончится?

Александр (с видимым изумлением): То есть как?! Оглашением приговора и наказаньем виновных! Врагов народа повесить! Всех! Дабы была впредь наука!

Голицын (делая свой удар): А это и есть самое интересное. Во главе заговора твоя жена, мин херц, Государыня. Так она же беременна.

И заметь-ка – не от тебя! Казнь роженицы с чужим плодом… Это как-то хитро очень выглядит!

Александр (начиная горячиться): Так пусть родит! И тогда уж… Потом!

Чернышев (нанося удар в свою очередь): А потом плод от штаб-ротмистра станет законным наследником Российской Империи. И впрямь – слишком хитро! Но не это самое щекотливое!

Александр (злясь и начиная шипеть): Моя жена мне наставляла рога, задумала меня погубить и поставить регентом любовника, что ж тут может быть проще?! Голову с плеч и ей, и всем причастным…

Голицын (торопливо и примирительно): Тут, мин херц, дело политическое! (Обращаясь к полицейским чинам): Позвольте, я ему объясню. (Снова к Александру): Видишь ли… Кавалергарды – особый полк, куда принимают лишь людей родовитых, причем до безумия.

Раньше там везде были немцы. Они сговорились и решили скрыть от тебя похабные вирши Давыдова. Ты всех наказал, разогнал и отставил.

Александр: Я был в моем праве!

Голицын: Так и не спорит никто. Однако, выгнав всех немцев, ты поставил взамен поляков. А поляки те на сторону врага посреди сражения перешли. И что получилось?

Александр (растерянно): А что получилось?

Кочубей (сухо): За то, что немецкие офицеры решили не выдавать Давыдова, их прогнали из армии да в чинах всех понизили. За открытое предательство среди боя точно таких же поляков вы не наказали никак. Немецкое дворянство ропщет. Мягко говоря.

Александр (запальчиво): Все эти предатели служат сейчас Бонапарту. Как я могу офицеров Бонапарта наказывать?

Кочубей (с горечью):