Глава 3

Тропа увела меня прочь от дыма, барабанного ритма и тепла очагов. Ноги знали каждый поворот, каждый выступающий корень, каждый камушек. Я, как и обычно не шла и не бежала в обычном понимании слова, а скользила. Воздух становился чище, но гуще, тяжелее, а любые звуки, не принадлежавшие лесу, исчезли. Меня сопровождали лишь шелест листвы, пение птиц, неодобрительные взгляды мелкой лесной дичи и голос матери.

«Их главное оружие - ложь. Не верь. Убивай до того, как они раскроют рты».

Я стиснула челюсть. Зубы сомкнулись с тихим хрустом. Ложь - яд. Убей. Не говори. Не слушай. Не трогай. Не спрашивай. Терпи. Уважай. Подчиняйся. Я могла ещё долго перечислять законы Колыбели, так как они были выбиты у меня на костях и суставах, но решила остановиться. Ещё совсем немного и я окажусь по ту сторону законов и смогу сделать вдох полной грудью, как только перешагну границу.

Через три кустарника после старой сосны, там, где мох сменился бурым, пропитанным железом грунтом, я свернула, слегка сойдя с тропы, и оказалась перед двумя поваленными стволами, обвитыми плющом. Моё тайное место. Я вырыла его собственными руками десять лет назад и с тех пор использовала в качестве личного хранилища.

Опустившись на колени, осмотрелась и прислушалась.

«Лес накажет тебя. Он всё видит. Так же как и Совет».

Тряхнув головой, выбила из головы голос и, приподняв переплетение плюща, просунула руку в углубление меж стволами. Нащупав кусок коры, вытащила его и слегка дёрнула уголком губ. Запретное всегда манило, и я собрала свою маленькую коллекцию. Внутри, в углублении, выстланном сухой хвоей и истлевшими листьями, лежали они. Мои Дурашки.

Я никогда не показывала их Совету. Никогда не несла к огню вождя и не давала в руки матери. Знала, что если их увидят, то заберут и сожгут, а меня накажут. Поэтому я нашла для своих Дурашек тайное место. Здесь они спали тихим и безопасным сном.

Пальцы, привыкшие к тетиве и древку, коснулись частички чужого мира. Гладкий, холодный прямоугольник из неведомого сплава. Тонкая цепочка, звенящая, как крылышки насекомых. Круглая пластинка с треснувшим стеклом, под которым застыли стрелки, указывая куда-то на юг. Маленькая штучка с резьбой. Я не знала, как это называется, не знала, для чего служило, но берегла.

«Они создавали вещи, которые засоряли мир. Ты знаешь, сколько благ нам даёт лес и сама природа. Мы строим дома, разводим костры, едим мясо и ягоды, пьем настои трав и чистую воду. Нам тепло, мы сыты и благодарны Зелёной эпохе. Разве нам чего-то не хватает? Нет. У нас есть всё».

Слова матери вновь пронеслись в мыслях. Было время, когда я думала, что она у меня была… Хотя мне всё чаще казалось, что мне просто… казалось.

Мои Дурашки не пахли гнилью, о чем заверял Совет. Для меня они пахли пылью чего-то старого, когда-то нужного. Я перебирала их медленно и каждый раз пыталась представить для чего их использовали, развивала воображение, хоть это было и сложно, так как я не знала прежнего мира и того, что в нём могло понадобиться для выживания и войны. Сегодня времени на фантазии не было. Пора было двигаться дальше, и я выхватила одну из двух вещиц, ради которых пришла.

Тяжёлый для своего размера, металлический складной нож Слепца. Я нажала кнопку. Щелчок прозвучал резко, сухо, как перелом сухой ветки под копытом кабана. Лезвие выскользнуло. Не каменное. Не кривое. Идеально ровное и острое. В отражении я увидела голубые глаза и замерла, поймав себя на мысли, что хотела бы увидеть собственное отражение полностью. От макушки до пят. Я видела его в речке пару раз, но оно было… каким-то не таким. Странным и нечетким.

Слева хрустнула ветка, и я подняла голову. Прислушавшись, уловила быстрое перебирание когтистых лап по камням и выдохнула. Мелкий зверёк мне не страшен, а вот… Я медленно обвела взглядом стволы деревьев, кроны, листья папоротника в паре шагов от тайника. Лес не спал. Он никогда не спит и всё видит. Совет не лгал.

Я замерла на месте и ждала. Гнева, знака, что перешла черту и храню гнилые вещи Эпохи слепцов прямо в земле, которая кормит меня и является домом. Ждала удара молнией, хоть небо и было спокойным. Хоть какой-то кары… но лес молчал. Листва не шепталась, птицы не пели, и даже цикады притихли. Тишина была не осуждающей, но и не поощряющей. Она была… пустой. Будто лес уже давно перестал судить тех, кто по нему передвигался или… просто решил отложить свой приговор.

Я бросила взгляд на нож и сжала рукоять до побеления пальцев. Меня слишком хорошо учили. Слишком сильно и глубоко вбили под кожу законы моего мира. Не трогать гниль. Не верить Слепцам. Не слушать яд речей. Эти уроки было невозможно не усвоить. Они въедались в мозг и под кожу, как змеиные клыки, пускающие в тебя свой яд. Но… я усвоила ещё один урок. Иногда, для того чтобы победить одну заразу, стоит впустить в себя её часть и распробовать на вкус. Лишь зная врага и его оружие, можно уничтожить и то и другое.

Я закрыла нож под раздавшийся щелчок и спрятала оружие в кожаный мешочек на поясе. Завязала тугой узел и решила, что забуду о том, что у меня есть кусочек прошлой эпохи, пока он не понадобится. Пока лес не поведёт меня туда, где камень окажется бессильным. Пока слова Совета и матери не столкнутся с реальностью, которую они не видели много лет.

Подхватив кусок коры, вновь нырнула в тайник и забралась рукой в самую глубь. Отрыв пальцами горсть иголок, схватила подарок и скрыла свою тайну под корой, а затем опустила плющ. Хорошо. Невооружённым взглядом и не видно, что тут что-то скрыто.

Поднявшись на ноги, раскрыла ладонь и, недолго думая, накинула на шею свой подарок. Не с первой попытки, но мне удалось застегнуть крохотный замок на цепочке, которую я обмотала тонкой полоской кожи, чтобы скрыть от окружающих и самой себя то, что надела металл. Сжав маленький голубой камень, прозрачный, как вода горной реки, поморщилась от давно позабытого чувства болезненной потери.

Когда-то меня учил читать буквы старой эпохи друг, и в последнюю нашу встречу, я получила подарок в виде красивого камешка на цепочке. Я не знала, значения слова “друг” и зачем делать подарок, но эти два новых слова я запомнила, и они мне нравились. От них исходило тепло и хотелось улыбаться, что мне было не свойственно. Я хранила камень в земле около десяти лет и думаю, раз она не забрала его у меня, значит, не будет гневаться на то, что я решила забрать своё. Не знаю, что ждёт меня впереди, но чётко ощущала, что капелька тепла не повредит.

Оторвав руку от камушка, поправила копьё за спиной и взяла курс обратно на тропу. Необходимо добраться до границы до наступления утра. Пол дня пути без остановки давали о себе знать, но я слишком долго ждала этого дня, когда смогу выбраться из Колыбели и узнать мир по ту сторону. Ощутить в воздухе новые ароматы, распробовать вкус воды и ягод, которые находились где-то там. Мне интересно, уловлю ли я отличия другого мира в чём-то, помимо опасности. Ноги вели меня сами, и, как только я вновь ступила на тропу, потеряла какое-либо желание обернуться. Я слишком хорошо знала всё, что осталось за спиной, поэтому только вперёд. В неизвестность.

Мох под босыми стопами проглатывал каждый звук, а толстые ветви принимали мой вес, как старые, проверенные тропы. Прыжок. Хват. Подтянулась. Вверх. Ещё выше. Я карабкалась по дереву так же легко, как поглощала воздух. Пушистые кроны смыкались надо мной зелёным ковром, отсекая небо и оставляя лишь воздух, запах смолы и уже слегка сбитый ритм собственного дыхания. Птицы умолкли, готовясь ко сну, а те, что предпочитали жить при свете солнца, а ночью отдыхать, ещё не проснулись. Граница была близко, и я чувствовала её кожей. Воздух, казалось, становился легче, не столь душным и прелым. Хотелось дышать, двигаться, узнать, что же впереди, но целая ночь пути забрала почти всё. Мышцы гудели, веки поднимались и опускались всё медленнее, а хватка становилась слабее. Я устала, а пересекать границу в таком состоянии значило преподнести врагу лёгкую добычу, которой я никогда не стану. Разум победил жажду выбраться за пределы Колыбели как можно быстрее, и к первым лучам восходящего солнца, я уже была на месте. С высоты, на которой я нашла ночлег, была видна граница. За ней трава казалась ниже и деревья реже или мне просто казалось… Неважно. Я сделала это. Добралась. Осталось набраться сил и можно будет продолжить путь.

Сплетение ветвей векового кедра, опутанных плющом, образовало отличное место для сна. Широко, устойчиво и не просматривается снизу. Я взобралась, убедилась в прочности, повесила колчан на сук, копьё приставила к стволу дерева и легла. Грудь плотно прижалась к коре, лицо опустилось на плющ, бёдра расслаблены, руки и ноги свисают вниз, пальцы полусогнуты и готовы вцепиться в основание лежака при первом же шорохе. Поза леопарда. Хищника, отдыхающего перед прыжком. В детстве я видела, как эти прекрасные животные охотятся и спят на ветвях деревьев, и во многом брала с них пример.

Глаза закрылись. Тьма под веками была густой и тёплой, но в ней, как и всегда, всплыло оно. Детство, которое оставило шрамы не только на коже, но и под ней. Там, где никто и никогда не увидит.

Нас не только учили, нас еще и ломали. В пустых ямах, и в тех, что были залиты ледяной водой. Палками и хлесткими лианами, иногда ветвями. Нам было по десять, когда Совет выстроил нас в ряд и объявил, что детство закончилось. Без слов. Без подготовки. Только удары. Тупые, ломающие дыхание и подкашивающие ноги.

- Послушание, - выкрикнула старшая наставница, и палка выбила воздух из моих лёгких. - Послушание, - новый удар по спине следующей девочки. - Это кожа. Послушание - это кость, - на колени рухнула следующая. - Основа. Без него вы трупы ещё до того, как войдете в лес. Будьте послушными, - основание древка копья, впилось мне в ладонь, которую я еле видела из-за слез.

Я подняла взгляд на ту, что подошла ко мне, и увидела Грету. Одну из Совета. Она оскалилась и наступила ногой мне на вторую ладонь.

- Будь послушной, Бейра, иначе лес покарает тебя, моими руками.

Когда нас топили в реке, нам не давали вынырнуть. Руки давили на затылки, лица уходили под мутную воду, лёгкие горели, горло разрывало, а сверху звучал ровный, безэмоциональный голос.

- Будь послушной. Не борись. Прими. Стань водой или умри.

Мы быстро перестали плакать. Плач отнимал воздух, а он был необходим, чтобы выжить.

Я помнила вкус ила на языке. Помнила, как пальцы царапали скользкие камни на дне, как рёбра сжимались в тисках, как разум метался между желанием сделать вдох и не дышать. И я отлично помнила моменты, когда была на границе между жизнью и смертью. Каждый раз, а их было очень много, внутри что-то щелкало. В тот момент, когда хотелось сдаться и казалось, что я на пределе возможного, этот щелчок и страх превращались в тишину. Я выныривала без кашля и слез. С пустыми глазами и каменным лицом, которое со временем позабыло любые детские эмоции. Наставницы кивали. Это было не одобрением, а принятием факта, что я больше не ребёнок. Я будущая Защитница.

Руки и ноги… Как же они болели. Мы карабкались по отвесным скалам, пока ногти не отрывались с мясом. Бегали по острым камням и битому стеклу старого мира, пока ступни не превращались в кровавое месиво, а затем не затягивались твёрдой, как панцирь черепах кожей. Нас заставляли держать копьё вытянутой рукой часами. Мышцы дрожали, рвались, горели огнём, а сверху сыпались удары по дрожащим ногам и спине.

- Слабость это выбор, а боль - путь длиною в жизнь. Что вы выбираете?

Мы выбирали боль. Потому что за ней стояла Колыбель, цель стать её Защитницами и вбитый до костей закон «Быть послушной и не знать страха».

Когда мы падали в обморок от истощения, нас не жалели. Поливали ледяной водой из глиняных сосудов, поднимали за волосы, ставили на колени и шептали прямо в ухо приказы и законы Колыбели.

- Будь послушной и вставай. Колыбеле не нужны твои слезы, а перед Слепцами на колени Защитница никогда не встанет. Лучше смерть. Встань.

Мы падали. Вставали. Падали. Снова вставали. И так до тех пор, пока сознание не стиралось до чистой подготовленной древесины, на которой было нацарапано лишь одно. Я будущая Защитница. Я не знаю страха. Я послушна.

Нас стругали и затачивали. Выжигали жалость, страх, сомнения, привязанность. Топили любые ошибки и слабость. Нас опустошали и вбивали законы Колыбели, чтобы помимо них и послушания, в нас не было ничего.

И когда ты, наконец, вставал, не дрожал и не опускал взгляд, рассматривая свои раны и реки крови, бегущие по коже, а смотрел в глаза тем, кто тебя уничтожил, чтобы создать что-то иное, ты видел… своё отражение с пустыми глазами и безэмоциональным лицом. Ты понимал, что больше не девочка и не человек. Ты - клинок Колыбели. Послушный. Заточенный. Холодный. Это понимание единственное, что у тебя оставалось к концу обучения. Провожать взглядами трупы девочек, которых не сломали, а убили, становилось проще, а видеть переход тех, кто не сдох, но ещё дышал, хоть и не имел сил на обучение, к кострам, ещё проще.

Иногда, ночью, когда боль в костях и лёгких не давала уснуть, я лежала на сырой земле и слушала, как воет ветер. Я думала о тех, кто не выдержал. О тех, чьи глаза навсегда закрылись. О тех, кого увели в долину, в тихие хижины, где им было тепло, где их кормили и защищали.

Я не жалела их, а завидовала, потому что они сохранили себя. А я… шла тропой боли, чтобы не стать пеплом, который разлетится от первого же ветра. Чтобы стать тем, кто ставит на колени, а не встаёт.

Детство… единственное, что стало пеплом и без следа исчезло.