Над пологом леса, на высоте метров трехсот, висела «Астрея». Их материнский корабль. Огромный, серебристый, похожий на сигару длиной в километр. Он не падал, не горел — он медленно дрейфовал по орбите, такой далекий и недосягаемый.

— Они нас не видят, — прошептал Райан. — Или видят, но не могут спуститься. У них, наверное, тоже проблемы.

— Или они даже не знают, что мы сбились с курса, — добавил Торрес. — Метеоритный поток мог повредить их связь.

Корсаков ничего не сказал. Он отвернулся от «Астреи» и зашагал вглубь джунглей. Смотреть на корабль, который не может тебя спасти, — это медленная пытка.

Мир под гигантскими папоротниками оказался даже более странным, чем они предполагали. Здесь не было подлеска в привычном смысле — вместо кустов и травы земля была покрыта толстым слоем мха, упругого и влажного, как губка. Мох был усыпан тысячами маленьких круглых образований — семян, или яиц, или чего-то третьего.

— Не наступайте на них, — предупредила Алекса. — Это может быть...

Она не договорила. Один из контрактников — здоровенный детина по кличке Брут — наступил на такой шарик. Тот лопнул с резким хлопком, и из него вырвалось облако оранжевых спор. Брут закашлялся, отступил на шаг и споткнулся о корень.

— Я в порядке, — прорычал он, отплевываясь. — Просто пыльца.

— Пыльца, которая забивает легкие за три минуты, — сказала Алекса, доставая медицинский сканер. — Садись. Немедленно.

Брут заворчал, но подчинился. Алекса ввела ему инъекцию адреналина с антигистамином — единственный шприц, который у них был.

— Следующие три часа ты будешь чувствовать себя как после литра виски, но дышать сможешь. Не наступай больше на шарики.

— Это был несчастный случай, — буркнул Брут, поднимаясь.

— Нет, — возразила Алекса, глядя ему прямо в глаза. — Это была глупость. А глупость здесь стоит жизни.

Они двинулись дальше, осторожнее, проверяя каждый шаг. Корсаков вел группу, ориентируясь на показания старого навигатора, который чудом работал. До скал оставалось около двух километров, когда они вышли к реке.

Это была не река в земном понимании. Широкий, метров двадцать, поток воды, но вода имела странный бледно-зеленый оттенок и пахла... медью. На поверхности плавали листья, похожие на кувшинки, но каждый лист был размером с автомобиль.

— Проверь pH, — приказал Корсаков Алексе.

Та опустила тест-полоску в воду. Полоска мгновенно стала ярко-розовой.

— 5.5, — сказала она. — Кислотность как у лимонного сока. Пить нельзя, но для технических нужд — можно. Если добавить щелочи из аптечки, станет нейтральной.

— Набираем воду, — Корсаков жестом приказал контрактникам наполнить все емкости. — Но будьте начеку. Река — это водопой. А у водопоя всегда есть кто-то, кто пьет и кто охотится.

Они наполнили полтора десятка пластиковых бутылей, когда Райан, стоявший на возвышении из упавшего ствола, пронзительно свистнул.

— Сэр! В воде!

Корсаков обернулся. В десяти метрах от берега из-под зеленой поверхности что-то вынырнуло. Существо, похожее на угря, но длиной метров пять, с круглой пастью, усеянной рядами мелких зубов. Оно выпрыгнуло из воды, блеснув серебристо-синей чешуей, и рухнуло обратно, подняв столб брызг.

— Угорь. Просто гигантский угорь, — выдохнул кто-то.

— Просто? — усмехнулась Алекса. — У него в пасти ядовитые железы. Смотрите.

Угорь вынырнул снова, на этот раз ближе. Из уголков его рта сочилась какая-то черная жидкость, которая, попадая в воду, создавала шипящие пузырьки.

— Яд, растворяющий ткани, — констатировала Алекса. — Парализует жертву и начинает переваривать заживо. Не рекомендую купаться.

— Отходим от берега, — приказал Корсаков. — Забираем воду и уходим.

Они уже зашагали прочь, когда небо над ними потемнело. Тень, огромная тень, закрыла два солнца. Корсаков поднял голову и увидел то, от чего его сердце пропустило удар.

Птица. Нет — не птица. Существо с размахом крыльев метров двадцать, с телом, похожим на помесь птеродактиля и стервятника. Его голова была лысой, красной, с клювом, зазубренным как пила. И оно пикировало прямо на них.

— Рассредоточиться! — заорал Корсаков.

Он успел схватить Алексу за руку и отшвырнуть её в сторону, под прикрытие гигантского листа. Тварь обрушилась на землю с такой силой, что ударной волной разметало людей. Клюв, похожий на гидравлический пресс, вонзился в грунт, вырвав кусок мха и камней.

— Что это? — закричал Райан, отползая на четвереньках.

— Стервятник гравитон, — ответила Алекса, у которой от удара пошла кровь из носа. — Я читала о них в отчетах зондов. Они используют гравитационные аномалии для пикирования. Их клюв может перекусить титановую балку.

— Откуда ты знаешь? — рявкнул Корсаков, уже вскидывая бластер.

— Потому что я, мать вашу, ксенобиолог! — огрызнулась. — Стреляйте ему в глаз! Второй глаз у него на затылке!

Тварь взмахнула крыльями, поднимая ураган, и взлетела на пару метров, готовясь к новому удару. Корсаков прицелился в то место, где, по словам Алексы, должен был быть второй глаз. Выстрел — луч бластера ударил в шею твари, выжег там дымящуюся рану, но не смертельную.

Стервятник взревел — звук, похожий на скрежет тысячи ножей по стеклу, — и вместо того, чтобы улететь, рухнул прямо на группу. Он накрыл собой Брута и еще одного контрактника, рядового Фостера. Клюв щелкнул — и Фостер переломился пополам, как сухая ветка. Брут пытался отстреливаться, но тварь наступила ему на ноги своей когтистой лапой, и хруст костей был слышен даже сквозь шум.

— Огонь! Всем огонь! — Корсаков сорвал с пояса плазменный резак, который Лейла переделала в ружье, и выстрелил с двух рук.

Плазма врезалась в бок стервятника, и тот взвыл. Запахло горелым мясом — знакомый, почти родной запах. Существо дернулось, попыталось взлететь, но плазменный резак выжег ему часть крыла. Тогда Корсаков шагнул вперед, встал прямо перед раскрытым клювом и выстрелил в третий раз — прямо в разинутую пасть.

Плазма прошла насквозь, вырвав затылок твари вместе со вторым глазом. Стервятник забился в агонии, его тело весило несколько тонн, и эти тонны рухнули на землю, едва не придавив Райана, который отползал на спине, стреляя вверх без остановки.

Потом наступила тишина.

Корсаков стоял над грудой еще дышащей плоти, тяжело дыша. Его руки дрожали, плазменный резак шипел, перегретый. Из-за спин вышли остальные члены группы — Лейла, бледная как смерть, Алекса, вытирающая кровь с лица, трое контрактников, у которых тряслись колени.

— Брут? — спросил Корсаков, хотя знал ответ.

Алекса опустилась рядом с телом, которое еще минуту назад было здоровым, сильным мужчиной. Теперь это была размолотая груда мяса и сломанных костей.

— Мертв. Фостер — тоже. И... — она оглянулась. — Где Беккер?

Беккер, молодой механик, который шел в хвосте группы, исчез. Его не было среди живых, и его тело не валялось рядом с убитыми. Только кровавый след, ведущий в кусты.

— Он побежал, когда началась атака, — сказал один из контрактников. — Я видел. Он побежал в лес.

— Один, без оружия, — закончил Торрес. — В джунглях, где каждое растение размером с дом.

Корсаков закрыл глаза. Их было сорок три час назад. Теперь — сорок один. И один пропавший без вести.

— Мы не можем его искать, — сказал он, открывая глаза. — Тварь могла быть не одной. Возвращаемся в лагерь.

— Что? — Райан вскочил. — Капитан, мы не можем бросить человека!

— Мы можем. И мы должны. Если мы полезем в эти заросли, нас перебьют по одному. Беккер сделал свой выбор. Сейчас наша задача — доставить в лагерь воду и тех, кто остался в живых.

Никто не спорил. Они молча забрали тела Брута и Фостера — не потому, что это было разумно, а потому, что оставлять товарищей на съедение местной фауне значило потерять последние остатки человечности.

Похороны состоялись в сумерках.

Корсаков приказал выкопать две могилы в стороне от лагеря, подальше от жилых отсеков. Люди копали монтировками и руками, потому что лопат у них не было. Земля оказалась черной, жирной, и от каждого удара из неё поднимался сладковатый запах.

Когда тела опустили в ямы, кто-то — кажется, Лейла — попытался прочитать молитву. Но договорить она не успела. Потому что земля начала двигаться.

— Что... — начал Торрес.

Черный грунт запульсировал, словно живое существо. Из стенок могилы выросли тонкие корешки, белые как молоко, и начали обвивать тела. Корешки впивались в ткань комбинезонов, в кожу, в глаза, в раскрытые рты. И тела начали... таять.

— Уберите их! — закричал кто-то.

— Стойте! — Алекса выставила руку, преграждая путь. — Не трогайте! Это — сапрофиты. Местная почва перерабатывает органику за минуты. Если вы коснетесь этой жижи, она начнет переваривать и вас.

За три минуты от двух здоровых мужчин не осталось ничего. Ни костей, ни зубов, ни даже металлических имплантов — все растворилось в черной почве, которая после трапезы стала еще чернее и еще жирнее.

На поверхности остались только две вмятины, быстро затягивающиеся мхом.

— Вот такое у них здесь погребение, — тихо сказал Торрес. — Ни креста, ни камня.

— Это не погребение, — ответил Корсаков, отворачиваясь. — Это жатва.

Ночь наступила снова. Два солнца ушли, оставив людей в темноте, подсвеченной только биолюминесцентными грибами и бледными звездами, которые наконец-то показались в разрывах крон.

Корсаков сидел у аварийного люка, проверяя плазменный резак. Пальцы все еще дрожали — от перегрузки, от адреналина, от того, что он чувствовал себя мясником, а не капитаном.

Алекса села рядом, не спрашивая разрешения. Она принесла две кружки подогретой воды — единственное, что они могли пить.

— Вы отлично стреляли, — сказала она.

— Этого недостаточно.

— Ничего не достаточно. Мы здесь чужие. Мы не знаем правил этой планеты. Но мы учимся. — Она помолчала. — Илья.

Она назвала его по имени. Впервые. Не «капитан», не «сэр». Просто — Илья.

Он повернулся к ней. В темноте её лицо было бледным, губы — чуть припухшими от удара о землю, когда он её отшвыривал. Глаза — серые, как сталь, но сейчас в них не было льда.

— Ты мог меня убить сегодня, — сказала она тихо. — Когда отбросил в сторону. Я ударилась головой о корень, могла сломать шею.

— Но не сломала.

— Нет. Потому что ты знал, куда кидать. — Она подвинулась ближе, и он почувствовал тепло её плеча. — Ты всегда знаешь, куда кидать своих людей?

— Стараюсь.

— А себя? — она коснулась пальцами его руки, сжатой на рукояти резака. — Ты знаешь, куда кидаешь себя?

Корсаков не ответил. Он смотрел в темноту, где за пределами света фонарей кто-то тяжело дышал и, может быть, ждал. Алекса переплела свои пальцы с его — холодные, дрожащие пальцы человека, который тоже боится, но не показывает.

— Я не буду сегодня к тебе приставать, — сказала она с кривой усмешкой. — Не для того. Просто... не умирай, Илья. Если ты умрешь, эти сорок человек превратятся в корм через неделю.

— Лестно.

— Это не лесть. Это факт. — Она отпустила его руку, встала, и на секунду замерла, наклонившись так близко, что он чувствовал её дыхание на своей щеке. — Будешь жив — получишь награду. Обещаю.

И она ушла, бесшумно ступая по мху, оставив Корсакова одного с пульсирующей болью в старом ребре и странным, неуместным теплом в груди.

Он посмотрел на небо, где среди незнакомых созвездий медленно плыла серебристая точка — «Астрея». Восемнадцать месяцев. Или меньше, если повезет. Или никогда.

За спиной кто-то застонал во сне. Где-то в джунглях завыла ночная тварь. А Корсаков взял плазменный резак, проверил заряд и вернулся на пост. Потому что у капитана нет права на слабость.

Даже когда ему обещают награду.

В живых — 41 человек.

Глава 4: Синдром Робинзона

День 7. Лагерь «Стрела»

Через неделю после крушения люди перестали быть людьми.

Это не случилось в одно утро — трансформация шла постепенно, как нагноение под старой повязкой. Кто-то перестал мыться, кто-то начал разговаривать сам с собой, кто-то украл чужую порцию пайка и не почувствовал стыда. Но настоящий распад начался, когда психолог Сабрина Монро вышла из тени и заявила свои права на власть.

— Они нуждаются в порядке, — сказала она Корсакову на шестой день, когда он проверял запасы. — Не в военном, нет. В эмоциональном. Женщины боятся мужчин, мужчины боятся темноты, дети плачут по ночам. Я могу это исправить.

— Каким образом? — спросил Корсаков, не поднимая головы от планшета.

— Индивидуальная работа. Групповые сеансы. У меня есть методики снятия стресса, проверенные на долгих перелетах.

— Делай. Но без глупостей.

Сабрина улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то принесла ей звание лучшего корпоративного психолога «Астреи». Ей было тридцать, выглядела она на двадцать пять: длинные черные волосы, фигура, которая не стеснялась облегающей униформы, и глаза цвета темного шоколада, которые умели смотреть так, будто ты единственный человек в комнате.

Корсаков не знал (или не хотел знать), что улыбка Сабрины была оружием. И она только что выбрала цель.

Они установили временный распорядок. Утром — работы по укреплению лагеря: сбор обломков, очистка территории от светящихся грибов (Лейла выяснила, что их споры вызывают галлюцинации). Днем — разведка или охота. Вечером — ужин из пайка и тощих кореньев, которые Алекса объявила условно съедобными после получасовой варки.

И после ужина — «час психологической разгрузки» в отдельной капсуле, которую Сабрина оборудовала из герметичного спального модуля.

Именно туда она пригласила Райана на седьмой день.

— Пилот, — позвала она, когда он проходил мимо. — У вас усталый вид. Зайдите на десять минут, это поможет.

Райан усмехнулся. Он не был наивным — за свою жизнь на флоте он видел таких «психологов» десять раз. Но Сабрина была красива. А семь дней без женщины, под постоянным страхом смерти, превращают любого мужчину в животное.

— Десять минут, — согласился он.

Капсула оказалась тесной — два на два метра, с мягкими стенами, обитыми звукоизоляцией (раньше здесь перевозили особо ценные грузы). Сабрина зажгла единственную лампу, дававшую тусклый желтый свет, и постелила на пол спальный мешок — единственное мягкое место во всем лагере.

— Садитесь, — сказала она, садясь напротив. — Расскажите, что вас беспокоит.

— Серьезно? — Райан хмыкнул. — Вы хотите список в алфавитном порядке или хронологический?

— Я хочу, чтобы вы закрыли глаза и вспомнили что-нибудь хорошее. Земное. До всего этого.

Райан закрыл глаза. Хорошее. Он вспомнил, как водил старый мотоцикл по берегу океана на Гавайях — ветер в лицо, запах соли, девушка сзади, прижавшаяся к спине. Девушку звали… как её звали?

— Не получается, — сказал он, открывая глаза. — Все перекрывается этим. Треском корабля. Криками.

Сабрина подвинулась ближе. Её колено коснулось его бедра.

— Это нормально. Посттравматический стресс блокирует позитивные воспоминания. Но мы можем создать новые. Прямо сейчас.

Её рука легла ему на плечо. Пальцы — прохладные, уверенные — начали массировать напряженные мышцы.

— Это часть терапии? — спросил Райан, не отстраняясь.

— Это часть выживания, — ответила Сабрина. — Вы знаете, какая самая частая причина смерти в экстремальных условиях, Райан?

— Обезвоживание?

— Одиночество. Люди теряют волю к жизни, когда чувствуют себя оторванными от других. Физическая близость — самый быстрый способ напомнить мозгу: ты не один, ты часть группы, ты нужен.

Она говорила гладко, профессионально, но Райан слышал другое. Он слышал в её голосе ту же ноту, что и в своем собственном сердце — голод. Не сексуальный даже — животный. Потребность в тепле, в прикосновении, в том, чтобы на минуту забыть, что за тонкой стенкой капсулы тебя ждут джунгли, где каждую ночь кто-то умирает.

— Сабрина… — начал он.