2. Заказное с уведомлением

Через шесть дней пришло извещение о заказном письме.

На почте его продержали сорок минут, потому что почта — это место, где государство сохранило свою первобытную форму: очередь, окошко, женщина, которая смотрит в экран, потом в паспорт, потом снова в экран, как жрица, сверяющая вас со списком живых. Роман стоял и думал, что именно так, наверное, выглядит загробный суд в представлении человека, выросшего в России. Никаких весов с перьями. Просто окошко и «ждите, у меня система висит».

Конверт был плотный, кремовый, и весил как вещь, которая стоит денег сама по себе, до всякого содержимого. Адрес напечатан, а не наклеен, с одной ошибкой в названии улицы — ошибкой того рода, какую делает очень образованный иностранец. Внутри было письмо от конторы «Рюдин, Халлер и Ко», Женева, основанной в 1712 году, с приглашением на встречу «по вопросу наследственного характера».

Вечером Роман показал письмо Марату.

— Не ходи, — сказал Марат. — У нас одного так. Тоже наследство. Сначала перевод, потом справка, потом налог. Двести тридцать отдал. Жена ушла.

— От него или от долгов?

— От наследства, — серьёзно сказал Марат.

Роман подумал, что в России существует всего два жанра обращения к человеку с деньгами: развод и налог. Они различаются только тем, кто их подписывает. Развод приходит с номера, который потом не отвечает. Налог приходит с номера, который отвечает всегда, но ничего не объясняет. Всю жизнь Роман получал в основном налоги — штрафы, пени, комиссии за обслуживание карты, которую он не просил обслуживать. Разводы до него почти не доходили, потому что у него нечего было брать. Мошенники, как и банки, работают с платёжеспособной аудиторией. То, что ему вдруг прислали такое красивое письмо, означало одно из двух: либо он внезапно стал платёжеспособен, либо кто-то ошибся базой.

Второе было вероятнее. Базы ошибаются постоянно. В двадцать третьем году ему пришло уведомление о том, что он является генеральным директором строительной компании в Тюмени, и он три месяца доказывал налоговой, что никогда не был в Тюмени и ничего не строил, кроме маршрутов. Налоговая в итоге согласилась, но попросила справку о том, что он не был в Тюмени. Такой справки в природе не существовало. Вопрос решился сам, когда компанию в Тюмени ликвидировали за неуплату налогов, и Роман вместе с ней перестал быть директором. Это был его первый опыт юридической смерти. Он тогда не придал ему значения.

— А если не развод? — спросил он.

Марат пожал плечами.

— Тогда хуже, — сказал он. — Развод — это деньги. А если не развод, это судьба. От судьбы не заблокируешься.

Марат иногда говорил вещи, которые звучали так, будто их переводили с какого-то очень древнего языка, где у каждого слова было три значения, и одно из них всегда было про смерть. Роман подумал, что Ош — старый город, старше Москвы. Может быть, там это знание просто лежит на улице, как пыль, и его вдыхают с детства.

Роман загуглил контору. Сайт был плохой, на трёх языках, с одной фотографией фасада и текстом на страницу. Ни одной услуги, ни одного лица. Такие сайты бывают только у двух категорий организаций: у тех, кто вот-вот закроется, и у тех, кто не нуждается в клиентах уже триста лет. Он нашёл контору в реестре. Она действительно была основана в 1712 году.

Триста лет, подумал Роман. Пётр ещё был жив, а эти люди уже сидели в этом доме и что-то писали. За это время в его собственной семье не сохранилось ни одной вещи старше сорока лет, кроме материнского серванта, и сервант был из Мытищ, а не из прошлого. У него вдруг появилось странное ощущение, что с ним связалась не контора, а сама длительность — та самая, которой у его семьи никогда не было и которую, как выяснится, у неё просто отняли.

Он позвонил матери и спросил про прабабку как бы между прочим. Мать долго молчала, а потом сказала, что та работала в Загорске на фабрике и в анкетах писала «из служащих», хотя должна была писать что-то другое, и что за это её чуть не посадили.

— А что другое?

— Не знаю, — сказала мать. — И ты не знай.

Это была семейная философия Гущиных, сформулированная предельно ясно. Роман потом думал, что никакой буддийский монах не выразил бы доктрину неведения короче.

Ночью он долго не мог уснуть и думал о слове «наследство». Оно всегда казалось ему словом из чужой жизни, как «яхта» или «гольф». В его мире наследство выглядело так: мамин сервант, дедов орден в коробке из-под конфет, долг, который переходит от одного брата к другому вместе с контрактом. Наследовали здесь в основном обязательства. Активы, если и были, наследовались где-то в другом месте, где у людей есть нотариусы, а не участковые.

Он вспомнил, как в детстве бабушка по отцу говорила, что у них в роду «были люди». Больше она ничего не объясняла, и Роман думал, что это просто старческая фраза, вроде «раньше было лучше». Теперь он лежал и думал, что, может быть, она знала что-то. А может быть, просто хотела, чтобы у внуков было хоть что-то, кроме хрущёвки и серванта. Хотя бы миф.

Мифы, подумал Роман, — это наследство бедных. Богатые оставляют детям акции. Бедные — рассказы о том, что когда-то тоже были богатыми. И то и другое, если вдуматься, одинаково нельзя потрогать руками. Разница только в том, что акции можно продать.

Под утро он заснул и увидел во сне женщину в старом платье, которая стояла у окна почты и протягивала ему конверт. Он взял конверт, а она сказала: «Распишитесь». Он расписался, и подпись получилась чужая, с ятями.

Нотариус на Пречистенке оказался в полуподвале, с решётками, растением в углу и календарём за прошлый год. Женщина лет шестидесяти проверила паспорт под лампой дольше, чем проверяют в банке, и выдала опечатанный конверт под роспись. Внутри была дата встречи: второе апреля, Гранатный переулок.

Он отработал шесть смен по десять часов, потому что двадцать второго надо было внести одиннадцать восемьсот, и потому что не работать было страшнее. За эти шесть дней он никому ничего не сказал. Самая большая сумма, которую он сумел вообразить той ночью, была три миллиона рублей. Он проверил это потом специально. Три миллиона было пределом его воображения, его личным горизонтом событий, за которым свет денег уже не мог до него дойти.

В одну из этих ночей он сел на кухне и честно попытался составить список того, что купил бы на три миллиона. Закрыть долги — четыреста тридцать. Матери — на зубы, она третий год откладывала, потому что «и так жуют». Кириллу — ничего, Кирилл не возьмёт, но всё равно отложить, пусть лежит. Велосипед нормальный, немецкий, с запасной батареей. Съездить на море — не в Турцию, а куда-нибудь, где море холодное и никто не кричит. Снять квартиру не на первом этаже.

Список закончился на миллионе ста. Роман долго смотрел на оставшиеся миллион девятьсот и не мог придумать, на что их потратить. Воображение, как старый аккумулятор, село ровно на этой отметке. Он подумал, что, наверное, это и есть его настоящая цена — миллион сто. Всё, что сверх, для него просто не существует, как не существует для муравья небоскрёб. Муравей видит только ту часть небоскрёба, по которой ползёт.

Потом он подумал, что это хорошая мысль и её надо запомнить, а потом забыл её, потому что в семь сорок начинался слот.

В ночь на второе он постирал в раковине единственную рубашку и повесил её сушиться на спинку стула у батареи.