Глава

НАСЛЕДНИК

роман

Часть первая. 2025–2026

От составителя

Эта книга — первая часть цикла, который пишется в реальном времени: одна часть в год. Каждая выходит в свет двадцать пятого сентября и заканчивается в тот же день, в котором выходит. Поэтому ни одна сцена первой части не происходит позже того дня, когда вы её читаете. Если вам кажется, что автор знает о будущем больше, чем положено, — это не автор. Это модель.

Всякая вещь стоит столько, во сколько её оценили. Кроме оценщика.

— из внутреннего регламента конторы «Рюдин, Халлер и Ко», 1712 г.

АКТ I. ЧЕЛОВЕК С ХОРОШИМ ГЛАЗОМ

1. Смена

Каждый человек в Москве в каждый момент времени кем-то оценивается. Это не метафора и не жалоба, а описание рабочего процесса. Банк оценивает вас скорингом, поликлиника — диспансеризацией, подъезд — камерой над дверью, а девушка на кассе — взглядом, который длится ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что вы не опасны и не интересны. Большинство людей об этом не думают, как рыба не думает о воде. Роман Павлович Гущин думал, потому что его оценивали в явном виде, звёздочками, после каждого заказа.

У него было четыре целых восемьдесят семь сотых. Это была очень хорошая оценка. С ней можно было брать утренние слоты в центре и не бояться, что приложение переведёт тебя в Капотню, где заказы везут из шаурмы в шаурму. Роман знал про свою оценку всё: какой заказ её поднял, какой уронил, какая старушка в Кузьминках поставила ему тройку за то, что он был «какой-то грустный». Про себя он знал гораздо меньше. Это, как потом выяснится, и было главным условием его профпригодности.

Смена началась в семь сорок, во вторник, восемнадцатого марта две тысячи двадцать пятого года. Аккумулятор электровелосипеда показывал девяносто четыре процента и врал, как врёт всякий индикатор заряда: до полудня честно, после полудня — из жалости. Велосипед был китайский, четвёртый по счёту; в нём заменили всё, кроме рамы, и Роман иногда думал, что это тот же вопрос, который греки задавали про корабль Тесея, только греки не платили за контроллер двенадцать тысяч.

Некрасовка пахла очистными. Это был единственный честный запах в районе: он не притворялся ни парком, ни «европейским кварталом», как было написано на заборе застройщика. Он просто был, и все к нему привыкли, как привыкают к государству.

Первым заказом были кофе и два сырника на Покровскую. Лифт не работал. Дверь открыл мужчина в пуховике поверх трусов, взял пакет, не глядя, и закрыл дверь раньше, чем Роман успел сказать «приятного аппетита». Звёздочку он поставил пять. Роман отметил это без благодарности. Пять звёзд от человека, который тебя не видел, — это не оценка, а шум. Но шум, если его много, тоже работает как оценка. На этом, если вдуматься, стоит вся современная цивилизация.

К десяти он был в центре. Центр платил больше, потому что центр вообще больше платит: за квадратный метр, за кофе, за право не видеть тех, кто этот кофе привёз. Роман знал маршрут до сантиметра: где яма у моста, где лежачий полицейский, невидимый на мокром асфальте, где на Волгоградке надо уходить в правый ряд. Это знание было его единственным капиталом. Оно не котировалось ни на одной бирже, но без него ни одна биржа не получила бы обед.

Он знал и другое, чему никто не учил. Горячее отдельно от холодного. Стаканы только вертикально. И главное, открытое им на второй год: чем дороже ресторан, тем хуже упаковано. Дешёвые запаивают всё в два пакета, потому что боятся жалобы. Дорогие кладут в бумагу с ленточкой, потому что не боятся ничего, и бумага промокает на первом светофоре. Роман считал это законом природы, сформулированным раньше, чем он узнал, что так устроен вообще весь мир: у кого больше, тот меньше заботится о целостности упаковки.

В половине второго он стоял с Маратом под козырьком точки на Бутырском, и они пили кофе из автомата за шестьдесят рублей, который на вкус был как горячая вода с воспоминанием о кофе. Марат был из Оша, двадцать семь лет, жена и дочь в Оше, койка в Котельниках. У Марата было четыре девяносто одна. Он улыбался клиентам так, как улыбаются иконе — без надежды на ответ, но на всякий случай.

— Есть такие, — сказал Марат, глядя на дождь, — которые от Бога. Им всё само идёт. А есть мы.

— Бога нет, — сказал Роман. — Есть алгоритм распределения заказов.

— Так я про него и говорю, — ответил Марат.

Роман потом часто вспоминал этот разговор. Он оказался богословски точнее всего, что ему скажут за следующие полтора года люди в очень дорогих костюмах.

Заказ из японского на Плющихе шёл в «Оранжерею», Хамовники. Охранник посмотрел в планшет, потом на Романа, и во взгляде его было то профессиональное сочувствие, с каким один обслуживающий персонал смотрит на другой, находящийся ступенькой ниже. Велосипед оставить у забора. Служебный лифт, в торце, с некрашеным полом. Дверь открыла женщина с телефоном у уха.

— Подождите, — сказала она в трубку, потом ему, не меняя интонации: — Выложите.

— Простите?

— Выложите на тарелки. Я не буду из пластика.

Он выложил. Роллы на белом фарфоре выглядели так, словно их никто никогда не вёз на велосипеде по Садовому, и Роман подумал, что в этом и заключается услуга: не доставить еду, а стереть следы доставки. Женщина поставила ему пять звёзд. Её бы очень удивило, если бы ей сказали, что за этот фарфор ей когда-нибудь выставят счёт. Счёт выставят не ей, конечно. Но это уже детали.

В три позвонил Кирилл. Разговор шёл четыре минуты одиннадцать секунд. Кирилл говорил ровно, как говорят люди, у которых на заднем плане что-то гудит, и просил ничего не переводить. Оттуда, где он был, ничего не называлось по имени. Было «там», было «на направлении», была пауза в трубке, в которую помещалось больше, чем в любую сводку. Роман смотрел потом на цифру в журнале вызовов дольше, чем длился разговор. Четыре минуты одиннадцать секунд — это была оценка, которую жизнь выставила их братству. Её нельзя было обжаловать.

В двадцать сорок у него отменили заказ. Он уже выкупил его — девятьсот сорок рублей своих, наличными. Он написал в поддержку. Поддержка ответила через четыре минуты, что обращение принято. Он приложил чек. Поддержка ответила, что чек нечитаем. Он сфотографировал чек под фонарём, придерживая большим пальцем. Поддержка ответила шаблоном номер семь.

Хуже всего было то, что он знал ответ заранее и всё равно писал. Это и есть, если подумать, определение веры: делать то, результат чего тебе известен, в надежде, что на этот раз мир окажется устроен иначе. Мир на этот раз оказался устроен так же.

Вечером на счету было тысяча сто сорок рублей. Долг — четыреста тридцать тысяч перед двумя банками и одной конторой, которая называла себя «сервисом быстрых решений». Половина этого долга была Кирилла. Кирилл закрыл свою половину подписью на контракте, и Роман понимал, что это тоже была форма оплаты, просто очень дорогая.

Ночью ему пришло сообщение. Швейцарский номер, безупречный русский, просьба подтвердить дату рождения его прабабушки Прасковьи Фёдоровны Ланиной. Внизу мелким шрифтом стояло: «Настоящее сообщение не является публичной офертой».

Роман усмехнулся. Он видел много разводов. Этот был сделан со вкусом, и именно это его насторожило: мошенники так не стараются, стараются только те, кому от тебя действительно что-то нужно. Он заблокировал номер и поставил чайник, но не налил. Слот начинался в семь сорок.

Утром под окном стояла серая «Камри». Он решил, что к соседям приехали гости. Вечером она стояла там же, только чуть левее.

Так в жизнь Романа вошли две силы, которые будут сопровождать его до конца книги и, видимо, дольше. Одна предлагала ему всё и ничего не требовала. Другая ничего не предлагала и просто стояла под окном. Он ещё не знал, что это одна и та же сила, просто в разных отделах.