Глава 7

ГРЕГОРИ ГРЕГОРЯН отключил компьютер и поднял лицо к Джессике Дельмонико, которая в этот момент выходила из кухни с огромным подносом с завтраком.

–Я нахожу столько информации о Dall & Houston, что начинаю составлять себе общее представление о том, что может произойти, и, честно говоря, мне это совсем не нравится.

–И что это?

–Крысы чувствуют себя загнанными в угол, но в этот раз, похоже, они не собираются покидать корабль, как обычно делают, а хотят забрать его с собой в Дубай. Но я всё ещё не могу понять, как они собираются это сделать.

–Предполагается, что у них есть армия юристов, которые досконально знают все тонкости закона.

–Также предполагалось, что у директоров Enron, которая, как ты помнишь, ещё недавно была крупнейшей энергетической компанией в стране, были лучшие юристы. И где они теперь? Один умер от сердечного приступа, узнав, что проведёт остаток своей жизни в тюрьме, а остальные умрут в камере. – Он начал намазывать тост вареньем и продолжил: – Даже в США юристы иногда не могут решить всё. А факт, что Том Чичеро продолжает настаивать, что у этого Мариэля есть сотни миллионов для исполнения какого-то грандиозного контракта, заставляет меня подозревать, что руководители Dall & Houston не собираются идти обычным судебным путём, а хотят использовать какой-то обходной манёвр.

–Насильственный, без сомнения, учитывая тип людей, которых они наняли.

–Ты сама это сказала, но как бы я ни думал, я не могу представить, к какому именно виду насилия они могут прибегнуть. Осесть в Дубае кажется мне юридической уловкой, но я подозреваю, что у них есть ещё один козырь на случай, если этот план провалится.

–Ты аналитик, – с насмешкой сказала Джессика Дельмонико, допивая первую чашку кофе и готовя огромный сэндвич с ветчиной и сыром. – Анализируй.

–Ты забываешь, что моя работа всегда заключалась в анализе фактов, которые уже произошли, и выводах, которые помогли бы разоблачить предполагаемых виновников. У меня нет никакого опыта предсказателя, и поэтому я никогда не рискую предсказывать будущее.

–Прижми его, того, кто внизу.

–Я не палач, да и, честно говоря, у меня ощущение, что он не знает больше того, что уже рассказал. Он делает то, что ему велят: убивает тех, на кого укажут, забирает деньги из камеры хранения на вокзале и тратит их за игральными столами, ожидая нового заказа.

–Такой тип людей не заслуживает жизни.

–С этим я согласен, но я не собираюсь быть тем, кто приведёт приговор в исполнение.

–Осталось четыре дня, а твоя подруга не подала никаких признаков жизни.

–Она перевела деньги, что, по-моему, является лучшим способом подать признаки жизни, – заметил он. – Я понимаю, что её решение непростое; она знает, что я не убью его, и, полагаю, её единственный выход – застрелить его самой.

–Ты думаешь, она на это способна?

–Скажи мне ты, как женщина. Что бы ты сделала с тем, кто за деньги хладнокровно убил отца твоих детей, мужчину, которого ты любила с самого детства?

–Повесила бы его за яйца?

–Это вариант.

–Содрала бы с него кожу полосами?

–Тоже неплохая идея, но проблема, дорогая, в том, что это я держу этого парня в плену. И если я передам его, зная, что его убьют, я стану соучастником преступления, а мне это совсем не нравится.

–Надо было подумать об этом, прежде чем принимать заказ.

–Я был уверен, что она хочет, чтобы я передал его полиции.

–Теперь ты врёшь, и это меня совсем не удивляет, но всё равно раздражает, – сказала она, наливая себе вторую чашку кофе и готовя второй огромный сэндвич. – Если я не ошибаюсь, когда тебя наняли, тебе очень ясно дали понять, что полиция к этому делу не имеет никакого отношения. Или я ошибаюсь?

–Хочешь, чтобы я признал, что ошибся? Ты выиграла: я ошибся. Никогда бы я не подумал, что в это могут быть замешаны люди из Dall & Houston. Думаешь, зная, что они способны отправить на смерть тысячи людей только ради увеличения своих дивидендов, я поставил бы тебя в опасность? Я слишком тебя люблю, думаю, ты это знаешь. Но сейчас – лучшее время сказать это ещё раз.

–Сейчас лучшее время вернуться домой, – заметила она, кладя руку на его. – Или ещё лучше отправиться в долгое путешествие туда, где нас никто не свяжет со всей этой разрухой и смертью. Если честно, у меня не страх, а тягостное предчувствие. По ночам мне снится огромная чёрная волна, которая поднимается на горизонте, движется к нам и поглощает нас.

–Это потому, что ты пересматриваешь по телевизору сцены цунами в Суматре.

–Ты никогда ничего не воспринимаешь всерьёз? – возмутилась девушка.

–Это, дорогая, хотя так и не кажется, я воспринимаю очень серьёзно.

И это была правда.

Из-за особенностей своей работы и участия в почти забытой операции «Буря в пустыне», Грегори Грегорян был свидетелем крайне тяжёлых сцен. Худшей из них он считал умышленный поджог школы, в результате которого погибли четырнадцать детей. Их обгоревшие тела были совершенно неузнаваемы. Он до сих пор содрогался, вспоминая то чувство ярости, ненависти и беспомощности, которое охватило его, когда он пытался выяснить, как произошёл взрыв, ошибочно приписанный утечке газа. При этом он вынужден был терпеть отвратительный запах горелой плоти, а в его ушах звенели крики и рыдания обезумевших матерей.

Когда его отец предложил ему выбрать ту же профессию, он ни словом не обмолвился о том, что неизбежно придётся быть свидетелем столь ужасающих событий. И хотя с годами Грегори научился дистанцироваться от боли и смерти, он всегда считал, что та броня, которой он себя оберегал, никогда не была достаточно прочной.

Разбитые автомобили с изуродованными телами внутри, разрушенные здания, разлагающиеся трупы, которые будто бы умоляли не отправлять их в могилу, не наказав убийц, – всё это стало его повседневной реальностью. Однако, несмотря на это, он никогда не считал себя достаточно сильным.

А теперь, ко всему прочему, он столкнулся не с привычной рутиной свершившихся фактов, а с тревожной неизвестностью: что-то ужасное и неожиданное вот-вот должно было произойти. Но что?

Глава 8

ТУРКИ ЭМБАРЕК смог уничтожить только пятерых американских солдат и одного английского сержанта.

Им так и не удалось доказать, что он стрелял в кого-то, но в его машине нашли оружие, и его подвергли пыткам, превратив в нечто вроде овоща, едва способного выговаривать слова.

Однажды утром его нашли мертвым в камере, а через два дня его тело обнаружили на свалке.

У Салки не осталось слез, чтобы оплакать его.

У нее не осталось и боли.

Единственное, что у нее осталось, – это удушающая одиночество дома без голосов и окна, через которое она часами наблюдала за передвижениями тех, кого вознамерилась убить.

Запертые в своих танках или защищенные кучами мешков с песком, морские пехотинцы обливали себя потом в постоянном напряжении, осознавая, что в любой момент пуля может настигнуть их в лоб, заминированный автомобиль взорваться в десяти метрах, или же террорист-смертник приблизиться с поясом взрывчатки, скрытым под одеждой.

Большинство морпехов были совсем юными парнями, среди которых преобладали чернокожие и латиноамериканцы. Но в глазах у всех читались страх и растерянность, потому что, как и иракцы, они задавались вопросом: «Почему мы должны умирать?»

Трижды они неожиданно вторгались в дом, обыскивая его от подвала до чердака в поисках оружия. Но стало очевидно, что делали это скорее по привычке или чтобы оставаться занятыми, а не из подозрений, что с этого места их могли атаковать.

Их удивило, что Салка жила одна, да еще и говорила на идеальном английском, что казалось совершенно нехарактерным для местной жительницы.

– Откуда это у тебя?

– Мой отец считал, что в наше время невозможно добиться ни хороших сделок, ни хорошего брака, не зная английского, – спокойно ответила девушка. – Днем дома мы могли говорить на чем угодно, но за ужином разрешался только английский.

– Умный был твой отец! Где он сейчас?

– Он умер.

– В этой проклятой войне даже умные умирают… Что же нас тогда ждет? Кто еще здесь живет?

– Никто.

Один из них, совсем молодой парень, пару раз возвращался осматривать дом, и у Салки возникло неприятное ощущение, что он искал вовсе не оружие и не взрывчатку. Впервые она почувствовала на себе взгляд «совсем иного рода».

Но страха она не испытала: худшее, что может случиться с человеком в этой жизни, с ней уже произошло, и если кто-то в тот момент решил бы ее изнасиловать, это событие показалось бы ей незначительным.

Каждый день в багдадских улицах взрывались заминированные автомобили, и каждый день десятки девушек ее возраста разлетались на куски на рынках или теряли руки и ноги из-за бессмысленных терактов. Поэтому было глупо и даже эгоистично беспокоиться о том, что какой-то извращенец может силой лишить ее девственности, которая уже ни для чего не годилась.

Ее очаровательную одноклассницу, прекрасную Ширеем с длинными косами, «заблудившаяся ракета» оставила изуродованной и одноглазой, и это уже было непоправимо.

Ее всегда поражало, как ракеты могли «заблудиться».

Если бы их оставляли в ящиках, они бы никогда не терялись, ведь перед тем как «заблудиться», их обязательно кто-то запускал, чтобы они могли убивать и калечить людей Бог знает где.

Некоторые ночи она проводила, сидя на кровати и наблюдая в окно, как «заблудившиеся ракеты» десятками пересекали небо, запускаясь, казалось, только ради того, чтобы нагнать страху.

Но Салка Эмбарек давно поняла, что человек настолько приспосабливаем, что может жить даже в условиях ужаса, который со временем становится обыденным.

Глава 9

ТОНИ УОКЕР, казалось, осознавал, что это была одна из самых деликатных и неудобных миссий, с которыми ему приходилось сталкиваться с тех пор, как он начал работать в компании. Поэтому он дождался, пока служанка принесёт кофе, помешал свой, не замечая, что не добавил туда сахар, и, наконец, решил поднять взгляд на Алехандру Занай, которая наблюдала за ним в ожидании, устроившись в широком кресле из белой кожи.

Он пару раз откашлялся, медленно сделал глоток, не обращая внимания на горечь напитка, и с заметным усилием сказал:

– Если правда, что Стэнли держал дома документы компании, твоя обязанность – передать их, и ты это знаешь.

– Стэнли не был глупцом, и ему бы никогда не пришло в голову держать дома документы компании, – заметила она. – В этом можешь быть уверен.

– Тогда где они?

– Мир велик, есть тысячи банков и сотни сейфов в любом из них. Где именно, кто знает!

– Я не знаю, но ты наверняка знаешь, – возразил он.

– Возможно, знаю, а возможно, и нет, – ответила хозяйка дома, пожимая плечами. – Более того, возможно, среди этих документов нет ничего, что могло бы скомпрометировать Dall & Houston.

– Ты совершаешь серьёзную ошибку, – предупредил он резко. – На кону слишком многое, чтобы отвечать уклончиво.

– Тебе не нравятся уклончивые ответы? – агрессивно спросила она. – Тогда ты, раз уж попросил о встрече и пришёл сюда, скажи прямо, открыто и в лицо, что именно ты хочешь.

– Я хочу, чтобы ты передала мне эти документы.

– А если я этого не сделаю?

– Тогда тебе придётся столкнуться с последствиями.

– То есть ты мне угрожаешь?

– Можешь понимать это как хочешь, но учти: ты всего лишь женщина с двумя детьми, которая потеряла все свои связи. Нам бы не хотелось причинить вам вред.

– Нам? – подчеркнула Алехандра Занай. – То есть ты включаешь в это и моих детей… – в ответ она не получила ничего, кроме лёгкого пожимания плечами, словно этим подчёркивалось, что другого выхода нет. Она поставила чашку на стол и полностью изменила тон, спросив:

– Хочешь, чтобы я была абсолютно откровенна?

– Пожалуйста!

– Тогда договорились. Мне очень жаль это признавать, но Стэнли совершил много ошибок в жизни, вступив в компанию бессердечных людей, которые не колебались развязать жестокую и несправедливую войну ради простой жадности. Но он заплатил за это самую высокую цену, которую может заплатить человек: своей жизнью. Ты согласен?

– Если ты так считаешь…

– Это единственный способ это видеть. А с моей стороны я совершила почти столько же ошибок, предпочтя закрыть глаза на ужасающую реальность боли, смерти и жестоких пыток невинных людей. Вместо того чтобы заставить мужа выбрать между тем, чтобы всё оставить, или потерять семью, я стала соучастницей одной из самых мерзких подлостей, совершённых в истории этой страны, – она коротко фыркнула, будто ей нужно было вдохнуть воздух, чтобы продолжить: – И я тоже за это дорого плачу, потому что ты не колебался ни минуты, чтобы лишить меня человека, которому я отдала всю свою жизнь.

Тони Уокер сделал вид, что оскорблён, с грохотом поставил чашку на стеклянный стол и воскликнул:

– Я не позволю тебе намекать, что я…!

– Ни слова! – резко перебила его она. – Мы раскладываем карты на стол, и мы оба знаем, что это те карты, которые были нам розданы.

Указывая на него пальцем, она заявила с абсолютной уверенностью:

– Мне известно, что ты приказал убить Стэнли, потому что он был не согласен с чем-то, что ты затеваешь. И, зная его, как я его знала, я уверена, что, чтобы он отказался участвовать, это должно быть настоящей чудовищной затеей. Я не знаю, что это, но для меня дело уже закрыто. И Стэнли, и я расплатились за свои долги, и точка. Больше об этом говорить не нужно, и я не собираюсь предпринимать никаких репрессий. Поэтому, если вы оставите меня, моих детей и всю мою семью в покое, наши отношения на этом окончательно завершатся.

– Всё не так просто! – ответил нежеланный гость. – Как ты понимаешь, мы никогда не сможем быть спокойны, пока у нас остаются хоть малейшие сомнения в существовании этих документов.

– Ну, значит, вам придётся с этим жить.

– Меня удивляет, что ты так говоришь, зная Вулфа столько лет. Стэнли бы уже сказал тебе, что он никогда не принимает отказа.

– Значит, ему пора начать менять своё мышление, – заметила она, играя с тем, что выглядело как дружелюбная улыбка.

– Проще представить, что Ниагара потечёт в обратную сторону.

– Всё может случиться! И чтобы ты начал это понимать, я расскажу тебе одну небольшую историю, которая многое прояснит: когда мой отец, Сокол Занай, был совсем мальчишкой, ему пришлось бежать из родной Албании, потому что там существует то, что называется Gjakmarrja, я признаю, что это почти непроизносимое слово, но в переводе оно означает что-то вроде «Кровной мести», которая требует наказать того, кто причинил вред члену семьи. Несмотря на то, что он был почти ребёнком, моего отца приговорили к смерти. Поэтому ему пришлось сменить имя и скитаться, умирая с голоду, по разным странам, пока он, наконец, не поселился в Атланте и не сколотил, как тебе, наверное, известно, значительное состояние.

– Я прекрасно осведомлён о размере этого состояния и количестве отелей, которые ты унаследуешь однажды.

– Тем лучше! – прокомментировала хозяйка дома, не теряя самообладания ни на миг.

На днях я долго разговаривала с отцом, который объяснил мне, что, поскольку Стэнли – американец, до сих пор не пролилась албанская кровь, а значит, нельзя применить Канун – это кодекс чести, который у нас требует «око за око, зуб за зуб».

– Слава Богу! Я уже начинал беспокоиться из-за этой пресловутой «албанской мести», – попытался иронизировать её собеседник, хотя было заметно, что он начинает терять уверенность.

– Однако, – настаивала она, не обращая внимания и многозначительно подняв руку, – мой отец без всяких сомнений подчеркнул, что тому, кто осмелится пролить хотя бы каплю албанской крови, то есть моей, крови моих детей или его собственной, лучше бы самому спуститься в ад, если он не хочет, чтобы в этом путешествии его сопровождала вся его семья. Ты понял?

Правая рука генерального директора «Dall & Houston» замешкалась с ответом, словно действительно не мог поверить в услышанное. Наконец, почти недоверчиво, он спросил:

– Ты хочешь сказать, что действительно угрожаешь мне?