Глава 5. Ставки

Григорий вел меня по узким, кривым улочкам, которые больше напоминали крысиные норы, прорытые в грудах ржавого металлолома. Здесь, в кишках «Тихого города», не было прямых линий. Архитектура этого места была продиктована не эстетикой и даже не здравым смыслом, а чистой, животной необходимостью втиснуть еще одну жестяную хибару в любое свободное пространство между пульсирующими трубами.

Воздух становился всё гуще. Он пах паленым пластиком, кислым потом и чем-то сладковатым, от чего у меня предательски засосало под ложечкой. Мимо проносились тени — местные жители, укутанные в лохмотья, с лицами, скрытыми капюшонами или респираторами, собранными из обрезанных пластиковых бутылок. Они сторонились нас, прижимаясь к стенам, но я спиной чувствовал их взгляды. Взгляды хищников, оценивающих, сколько мяса на костях у новой добычи.

— Куда мы идем? — спросил я, перешагивая через лужу, в которой радужными пятнами переливалось машинное масло. — Если это экскурсия по местным злачным местам, то я вынужден разочаровать: я оставил кошелек в другой робе.

— Мы идем туда, где формируется твоя ценность, новичок, — не оборачиваясь, бросил Григорий. — В «Яму».

«Яма» оказалась огромным, выдолбленным в скале котлованом, над которым был натянут полог из полупрозрачного брезента. Внутри гудело. Сотни людей толпились вокруг возвышения, сколоченного из паллет и старых автомобильных сидений. Но мое внимание привлек не шум и не толпа. Мое внимание приковал ОН.

Экран.

Гигантский, составленный из десятков разбитых и кое-как спаянных вместе мониторов, он висел в центре «Ямы», словно глаз Саурона, только вместо огня в нем плясали статические помехи и тусклый зеленый текст. От него тянулись толстые пучки проводов, уходящие куда-то в потолок, в сторону нулевого уровня. К экрану был подключен ржавый микрофон, а рядом, за импровизированной стойкой из бочки, стоял человек.

Его лицо было покрыто шрамами, словно кто-то пытался нарисовать на нем штрих-код с помощью заточенной отвертки. Но больше всего меня поразили его глаза. Пустые. Стеклянные. В них не было ни злобы, ни азарта, только холодный, математический расчет. Это был не просто букмекер. Это был Оракул, транслирующий волю богов с поверхности.

— Объект семь-ноль-два. Имя: Алексей, — проскрипел голос из динамиков, искаженный до неузнаваемости. — Возраст: предположительно тридцать два. Физическая форма: удовлетворительная. Психологический профиль: аналитик, склонен к отрицанию.

Я замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Это был я. Они говорили обо мне.

— Текущие котировки с Верхнего Уровня, — продолжил Оракул, и толпа вокруг замерла, жадно ловя каждое слово. — Ставка на то, что Объект семь-ноль-два сломается психологически в первые двадцать четыре часа: два к одному. Ставка на то, что он будет убит местными до первой Игры: пять к одному. Ставка на то, что он сам кого-нибудь убьет до конца недели… пятнадцать к одному.

Толпа взорвалась гулом. В воздух полетели жетоны, скрученные из фольги, куски сушеного мяса и фляги с водой. Они ставили. Эти люди, живущие в грязи и мраке, ставили свои жалкие крохи ресурсов на то, как быстро я сдохну или сойду с ума.

Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Но это была не тошнота страха. Это была тошнота от осознания собственного ничтожества в глазах тех, кто наверху. Для них я не человек. Я не личность с амнезией, которая пытается собрать себя по кусочкам. Я — пиксель на экране. Гладиатор в цифровом Колизее. Реалити-шоу для ублюдков в дорогих костюмах, которые пьют виски и делают ставки на мою боль. А местные жители — это просто интерактивная массовка, которой позволили ставить на остатки со стола господ.

— Видишь? — тихо сказал Григорий, вставая рядом и опираясь на ржавую арматуру. — Ты уже не просто мясо. Ты — актив. И если ты хочешь выжить, тебе нужно заставить их проиграть. Заставь их потерять свои деньги, новичок. Нет ничего опаснее, чем разозлить тех, кто держит пульт от твоей клетки.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила меня.

— А что будет, если я выиграю? — хрипло спросил я, не отрывая взгляда от мерцающего экрана, где мое имя мигало зеленым курсивом.

Григорий криво усмехнулся.

— Тогда, сын мой, ты станешь их любимой игрушкой. А любимые игрушки живут дольше всех. Пока не надоедают.

Старик не стал дожидаться, пока я переварю эту информацию. Он молча развернулся и повел меня прочь из «Ямы», к массивной клетке, сплетенной из толстой проволоки и арматуры, которая располагалась в конце коридора. Над входом кривыми буквами, словно детской рукой, было нацарапано: «ОТСТОЙНИК».

— Сиди здесь до сирены, — бросил Григорий, открывая тяжелую дверцу и пропуская меня внутрь. — Двенадцать часов двенадцать минут. Когда часы пробьют это время, спустятся новые. И начнется отбор. Не спи. И не поворачивайся к ним спиной.

Дверца захлопнулась с лязгом, от которого у меня заныли зубы. Я остался один. Ну, почти один. В дальнем углу клетки, под тусклой лампочкой, которая мигала с частотой эпилептического припадка, сидели трое. И, судя по их взглядам, они тоже не собирались спать.