Преступность в Ревиксе и Люмере была повсеместной — от уличных драк до серьёзных исчезновений. Мелкие правонарушения формально отслеживались городской полицией — по указке сверху. Но серьёзные дела, связанные с самой сетью — убийства, поставки, манипуляции — скрывались тщательно. Милиция либо закрывала глаза, либо молчала за деньги. Причём сумма за молчание, как правило, превышала их годовую зарплату.

Подростки, действующие от имени сети, редко появлялись на улице без необходимости. А тем более — не называли себя вслух. Их рабочие будни, которые так же хорошо оплачивались, проходили либо внутри скрытых тренировочных центров, либо в заброшенных районах, вдали от чужих глаз. Встречи, передача заданий — всё происходило в тени.

Кроме официальных сетей, улицы были заполнены и неформальными группировками — само созданными бандами подростков, которые держали свои районы. Без миссии, без идеологии, но с голодом — по смыслу, по власти, по крови. Они искали принадлежность. Кто-то — в наркотиках. Кто-то — в драках. Кто-то — просто в иллюзии, что есть «братство», которое не предаст. Что есть хоть какая-то сила, ради которой стоит просыпаться в этом городе.

Некоторые подростки искренне верили, что быть частью чёрной сети — это достижение. Что это шаг в бессмертие. Что ты становишься неуязвимым — умеешь исчезать в темноте, двигаться бесшумно, убивать быстро. Они смотрели на это как на искусство. Как на путь силы. Иные — с завистью — пытались узнать, как вступить. А те, кто уже стал частью сети, но давно не верил в ценность жизни, нередко принимали таких с лёгкостью. Тем самым они заключали для новичков сделку с дьяволом — сделку без возврата.

Уйти по собственной воле было невозможно. Сеть не отпускала. Только если тело начинало подводить — возраст, болезнь, истощение — тогда могли отпустить. И то не из милости, а потому, что человек стал бесполезен. Подростки же — быстрые, полные энергии, ещё не привыкшие думать о себе как о чём-то ценном — были идеальным материалом. Они не знали предела боли. И не умели сказать «нет». Некоторые шли туда ради денег. Другие — ради власти. Были и те, кто просто жаждал причинять боль — таким сеть только радовалась. Но все, кто однажды перешагнули порог, оставались внутри навсегда. Потому что сеть не терпела предательства. Если кто-то осмеливался уйти, считая, что всё это было ошибкой — его начинали преследовать. И не закон, а те же подростки. Или уже повзрослевшие бойцы, которые когда-то тоже мечтали о свободе — но давно перестали мечтать вообще. По приказу руководства они делали всё, чтобы разрушить жизнь беглеца.

Тех, предателей, кто хотел жить — убивали.

Тех, кто хотел умереть, — раз за разом заставляли дышать.

Их боль — становилась наказанием. Их близкие — становились жертвами. Сеть знала, как ударить так, чтобы не осталось даже желания молчать. Они делали всё, чтобы те, кто предал сеть, в итоге сами просили вернуться обратно. Не из желания, а из безысходности. Им не оставляли жизни вне — только страх, одиночество и постоянную угрозу. А когда они возвращались, если возвращались, — сеть принимала их, но уже не как раньше. Теперь для них начиналось настоящее. Тренировки становились жестче. Без перерывов, без пощады. Задания — тяжелее, опаснее, глубже по рангу. Всё, что ломало психику, проверяло тело, проверяло предел. Они больше не были просто бойцами — они становились живыми напоминаниями остальным. Напоминаниями о том, что сеть не прощает. Прощение было ловушкой. Возвращение — приговором.

Сеть предавали не только подростки. Иногда — те, кто казался незаметным: обычные покупатели. Люди, что брали органы, наркотики, холодное оружие. Те, кто платил — до поры. А потом пытался отвернуться. Сбежать с товаром. Обмануть. Не заплатить. Перехитрить тех, кто привык резать, а не торговаться. Таких всегда находили и убивали не ради мести — ради демонстрации. Не шумно, без лишней крови, но так, чтобы человек страдал. Долго, сознательно. С осознанием того, что предательство Сети невозможно.

Вокзал в Люмере не уступал городу по уровню ужаса — он был его продолжением, последним штрихом в общей картине гнили и упадка. Дома неподалёку выглядели так, будто давно вымерли вместе с теми, кто в них жил: осыпавшиеся стены, выбитые окна, крыши, скрюченные под собственным весом. Ни намёка на уход, ни признака обновления. На бетонных заборах — граффити. Часть была бессмысленно агрессивной, часть — пугающе честной. Повсюду повторялся один и тот же знак: ладонь с шестью пальцами, буквой "М" в центре. Манус. Рука, которой город держит своих людей. Иногда недалеко от символов оставляли надписи.

«Мне жаль, что ты ещё дышишь.»

«Треугольник не отпустит.»

«Назад пути нет — только вниз.»

У входа, прямо на ступеньках, сидели двое старых наркоманов. Хотя, возможно, они были вовсе не старыми — просто измученными временем и дозами. Их лица покрывала пыль, глаза были как мутные линзы — сквозь них смотрели не на людей, а на призраков. На таких, как Виана с матерью. На тех, кто осмелился уезжать. Они не ругались, не кричали, не дрались. Только курили, прожигая взглядом каждого проходящего мимо.

На входе на вокзал особого контроля не было. Ты мог спокойно пронести нож, наркотики, даже оружие — главное, чтобы у тебя была карта. Проверка личности работала не на безопасность, а на принадлежность. Люмер не заботился о преступлениях, он заботился о границах.

На проверке мама Вианы молча протянула две карты. Первая — синим блеском — «Гражданин города Люмер». Вторая — чёрная, матовая, с металлическим отливом: «Почётный гражданин города Люмер».

— Мама, ты когда-то работала?

— Да. В медицине.

Ответ был быстрым, неуверенным, будто она хотела поскорее от него отвернуться. Виана уловила неуверенность — но не стала копать. Такие карты выдавали с двенадцати лет. Если ты учишься в школе, суворовском училище или — неофициально — состоишь в чёрной сети, ты её получаешь. После окончания обучения, если ты решаешь «не быть частью Люмера», карта аннулируется. Безработным не полагалась личность. А без личности ты не можешь ни купить билет, ни выйти за границу города. Ты просто не существуешь.

Поезд был плацкартным и мрачным, как и всё в этой части города — холодный металл, тусклый свет, пыльные окна, сквозь которые не видно ничего, кроме серости. Пока Виана с мамой двигались вдоль перрона, они заметили, как в соседний вагон один за другим заходили подростки — десятки, почти сотня. Шли молча, с опущенными головами, будто шли не в поезд, а на суд. Сцена напоминала ту, что Виана наблюдала на детской площадке — только теперь всё происходило не в подворотне, а на глазах у вокзала, открыто, нагло. Некоторые из подростков были в чёрных масках, скрывавших нижнюю часть лица. У других — бинты на скулах, руках, висках. Почти у всех — следы недавних схваток. Их взгляды не были пустыми — наоборот, полными агрессии, такой, что хотелось отвести глаза от чужой ярости, пронзающей насквозь.

Все были одеты почти одинаково: чёрное, серое, иногда белое — ни одной яркой детали, ничего, что могло бы выделить. У некоторых на поясе, прикрытый длинной футболкой или кофтой, поблёскивал нож — острый, рабочий, не для красоты. Они двигались чётко, будто тренировались годами. И всё же между ними не было дружбы, было напряжение, внутреннее соперничество, затаённое чувство, что, если что-то случится — каждый сам за себя. И никто не собирался останавливать их. Ни проводник, ни контролёры, ни прохожие. Потому что все знали: у таких — есть задача и право быть теми, кем они стали. Пусть и не по закону, но по приказу сверху.

Поезд, в который сели Виана с матерью, направлялся в Ревикс. Чуть поодаль стоял ещё один состав — с табличкой «Фиксвелл». Туда шли другие: молодые, сосредоточенные, но не столь мрачные, как те, что ступали в вагоны Ревикса. Все они были одеты в тёмные, неброские цвета, как будто подчинялись негласному дресс-коду этих городов. Некоторые шли, не поднимая глаз от книг, кто-то что-то записывал в блокнотах — внимательные, собранные, как будто каждое их движение уже было частью экзамена. Фиксвелл знал, кого привлекать: точные умы, холодные головы, способные к расчёту. Эти подростки шли не в бой, а в лаборатории, в вычисления и формулы, в аналитические центры, где душу заменяли алгоритмы.

На вокзале в Люмере стояли и другие — прибывшие. Медики. Те, кто ехал именно сюда, в гнилую, глухую плоть Люмера. Многие были в обычных медицинских масках, словно даже в дороге не позволяли себе расслабиться. Этих не встречали цветами. Эти приезжали не лечить — а собирать. Ткани, органы, жизнь в разрезе. Им было всё равно, кто пациент — главное, чтобы совместимость подходила и платёж был внесён. Поток органов, добытых в Люмере, шёл не только в Ревикс — Фиксвелл тоже участвовал. Но действовал иначе. Гораздо умнее. Оттуда всё отправлялось не напрямую, а через тайные пункты, скрытые от глаз чужаков. Они делали всё, чтобы жители внешних, «цивилизованных» городов не знали о существовании Триады вовсе. Чтобы не тревожили столичную полицию, чтобы их мир продолжал верить, что за пределами границ — лишь серые пятна на карте. А на деле там кипела чёрная экономика: хирургия без лиц, перевозки без деклараций, деньги без следов. Всё — чтобы удерживать баланс внутри треугольника. И каждый в этой системе знал: если сломается одна грань — треугольник станет лезвием.

Рассказ от лица: Виана

С каждой минутой внутри росло одно единственное желание — вернуться домой. И пусть Люмер — город, где всё давно сгнило изнутри, но он хотя бы был мне знаком. Соседний плацкарт забит подростками, от которых бросает в дрожь одним только взглядом. И всё же не меньше пугающих людей оказалось в нашем вагоне. Многие из молодых пассажиров были покрыты татуировками. Они старались не выставлять их напоказ, но рукава не всегда скрывали чернильные фразы или странные символы, выглядывающие из-под ткани. Запах в вагоне был отвратительным: смесь дешёвых сигарет, разлитого спирта и какой-то старой пыли, въевшейся в сиденья. Сами кушетки были ободраны, местами порваны. В углу моей кто-то когда-то вырезал ножом надпись: «Добро пожаловать в Ревикс». Под ней — грубый рисунок: глаз, пустой, без зрачка, просто чёрная дырка.

Мама села напротив. Ей было почти пятьдесят, но выглядела она всё ещё молодо, даже привлекательно. Волосы — выкрашенные в светлый оттенок дешёвой краской — выделяли её на фоне общей серости вагона. В этом мраке она была как пятно чего-то слишком яркого и чужого. Женщины, проходившие мимо по узкому проходу, бросали на неё косые взгляды — сдержанно-завистливые, колючие. И будь это не вагон, где контролировать себя ещё хоть как-то принято, — кто-то мог бы и подойти, и вцепиться. Просто потому, что её внешний вид раздражал. Мама сидела с видимым отвращением, оценила ободранную сидушку, вонючий воздух, рваные занавески на окне — и сжалась в себе. Она всегда тяготела к роскоши, к чистоте, к домашнему комфорту. И я знала: даже если ей и говорили собраться, даже если она понимала, что выбора нет — принять это по-настоящему она не могла.

Ревикс оказался ближе, чем я себе представляла — но, несмотря на это, он был другим. Совсем другим. Странным образом теперь мне хотелось не просто домой, а обратно в Люмер, хоть на пару шагов ближе к знакомому ужасу, хоть на мгновение — туда, где всё ещё казалось предсказуемым.

Как только поезд пересёк границу Ревикса, из соседних вагонов сквозь тонкие перегородки донёсся ритмичный, слаженный хор:

— Ubi manus cadit, oculus regnat!¹

Фраза звучала не на нашем языке. После этого всё стихло, потом — один молодой мужской голос:

— Ubi manus cadit, oculus regnat!

И сразу вслед за ним, резко — хор:

— Quod fuit manus, nunc fit oculus!²

Я посмотрела на маму, она тоже прислушивалась к голосам в соседнем вагоне — напряжённо, с нахмуренными бровями. Когда всё стихло, некоторые пассажиры начали переглядываться, будто надеялись, что кто-то сможет перевести услышанное, но никто не заговорил. Только глухое, синхронное пожатие плечами — мол, не понимаем.

— Мам, ты знаешь, что они сказали? — спросила я.

Она тут же отвернулась от двери, будто мои слова вернули её изнутри себя.

— Я не знаю латынь, — сказала она сухо.

Но в отличие от остальных, она сразу узнала язык.

— Кто эти дети? — спросила я, почти шёпотом.

— Наверное… суворовцы. Или образованные ребята, может, учат языки.

Когда поезд начал тормозить, весь вагон разом стих. Через окно я увидела вокзал и сразу же — часы. На табло горело: 2:72. Цифра, та самая, что я видела в тетради Ноура. Это время не должно было существовать. Часы сломаны? Или весь город — как это время — вне правил? Я посмотрела на других, никто не заметил, никто не удивился. Они даже не подняли головы. Может, привыкли. В Люмере все жили по сиренам, а не по часам, там время было лишь звуком, командой. Точное время не значило ничего, а здесь, в Ревиксе, оно тоже, похоже, было иллюзией.

Затем по вагону прошёл голос: всех пригласили на выход. Я не сразу пошла — сначала машинально повернула голову в сторону соседнего вагона, где ехали те самые подростки. Их не выпускали. Офицеры стояли у выхода, словно загонщики, пока мы — "обычные" — не покинем платформу.

Вокзал Ревикса оказался неожиданно чистым, почти ухоженным, по сравнению с Люмером — будто из другого мира. Нет облезлых стен, гнили и бездомных у входа. Наверное, глава города специально заботился о внешнем виде вокзала — чтобы первое впечатление у приезжих не вызывало отвращения. Город мог быть гнилым изнутри, но фасад должен был говорить обратное: здесь лучше, чем там. На выходе никто не остановил нас. Никаких проверок. Если ты здесь — значит, имеешь право или просто не вызываешь интереса.

Мама, коротко сказала:

— Отец купил нам дом. Я вызову такси — поедем сразу.

Автобусы стояли недалеко, но она даже не повернула головы в их сторону.

Когда я ехала в такси, за окном пролетали пейзажи, в которых было что-то чужое и тревожно свободное. В Ревиксе не было яркости, всё так же серо и пыльно, но людей на улицах было больше, и они двигались иначе — без напряжения, будто у них было больше воздуха, свободы, или, может, просто меньше надзора. Но больше всего меня зацепило изображение глаза, нарисованного голубой краской на бетонной стене — огромного, без зрачка, но даже без него, казалось, что он наблюдал за всем кварталом. Чуть дальше — заброшки, одно за другим: пустые, молчаливые здания, у которых, казалось, уже не было ни охраны, ни смысла. На одном из них я увидела неровную, размытую надпись — OLC, выведенную баллончиком. Кто-то пытался стереть её, размазал краску, но след остался. А чуть дальше надпись появилась снова, уже свежая.

Мы ехали долго. Ревикс был заметно больше Люмера. Когда мы наконец остановились, я увидела двухэтажный дом. Мама, открывая ворота, не оборачиваясь, сказала:

— Завтра идёшь в колледж. Пора учиться.

Я ничего не ответила, только посмотрела на её спину. В этот момент я поняла: у меня начинается новая жизнь, но почему-то это совсем меня не вдохновляло.