Эта книга — мультиперспективное повествование. Рассказ ведётся от разных лиц — об этом указано в начале каждой главы. Такой приём нужен для того, чтобы показать внутренний мир каждого ключевого героя: их страхи, травмы, выборы, саморазрушение. В книге показаны фрагменты детства некоторых персонажей — потому что понять, кем человек стал, можно только увидев, кем он был.

Книга написана очень молодым автором и отражает тот этап творчества, который уже не повторится. Поэтому стиль, ритм, акценты могут отличаться от того, что я пишу сейчас.

В тексте присутствует ненормативная лексика. Она не ради эпатажа, а потому, что герои — подростки и молодые люди, выросшие на улицах, в преступных группировках, в мире, где литературный язык был бы ложью.

Также в книге есть латинские фразы — это запрещённый язык, маркер принадлежности к закрытым структурам. Перевод всех выражений приведён в сносках.

В книге изображены сцены насилия, незаконное употребление наркотических веществ, преступные действия, морально тяжёлые эпизоды.

Автор не оправдывает происходящее. Любые совпадения с реальными людьми или событиями случайны.

Пролог

— Выстроились. Жить надоело?

Белый свет бил по глазам, как в операционной или в психиатрическом блоке. В центре зала стоял мужчина — высокий, сухой, седой, с холодными голубыми глазами. Ему было под шестьдесят. Голос жесткий, отточенный, без единой лишней интонации. Перед ним выстроились подростки от двенадцати до восемнадцати. Они стояли ровной линией, не двигаясь и не издавая ни звука. Под ногами трескалась плитка, кое-где виднелась засохшая кровь и валялись стеклянные осколки. Кто-то стоял босиком, кто-то в обуви не по размеру, но глаза у всех были одинаковые — пустые, словно в них давно никто не жил, остались только правила и цель.

— Не забывайте, для чего вы здесь, — сказал он уже тише, почти переходя на шипение. — Вы солдаты. Вы хотите стать элитой, профессиональными убийцами, теми, кого даже камеры не видят и волки не слышат.

Он говорил так, будто это великая честь, будто у них был выбор. На самом деле это был чистый блеф — большинство попало сюда не по своей воле, и многие вообще не хотели становиться частью такой грязной и глубокой жизни. Но выбора уже не осталось. И существовал ли он когда-либо?

Он замолчал и медленно пошел между рядами.

— А вы кто?

Он остановился у первого мальчика в строю, тот не шевелился. Смотреть в сторону здесь было запрещено — за это могли выбросить на улицу, где опасность подстерегала на каждом шагу, страшнее, чем в этих стенах. Тебя могли сделать ненужным даже для бродячих собак, и сделали бы это так, что ты сам начал бы молиться, чтобы тебя забрали обратно.

— Вы же мусор, — его голос стал еще тише. — Вас никто не любит, вы никому не нужны. Родители? Кто-то их никогда не видел, а кто-то видел и пожалел об этом. Они вас забыли, забили на вас, колются и бухают, только бы не вспоминать, что у них есть вы.

С первых же дней здесь учили не чувствовать — плакать было строго запрещено, даже без слез, даже внутри себя. Особенно тем, кто только попал сюда и у кого еще оставались осколки памяти и привычный страх.

— Вы едете в Ревикс, и там вам не жить. Здесь, по сравнению с тем местом, просто тепличные условия. Здесь вас хотя бы кормят. Здесь у вас пока еще есть кожа и свое мнение.

Он резко остановился, заметив мальчика лет двенадцати. Тот едва дышал, глаза опухли и покраснели от слез, но лицо уже было мертвым.

— Выведи его, — кивнул он парню чуть постарше, стоявшему вне строя.

Тот подошел без единого слова и рывком вытолкнул мальчика вперед. Мужчина тут же схватил ребенка за плечо, резко дернул на себя, взял за подбородок и начал медленно поворачивать его лицо к строю, держа, как куклу.

— Вам перережут глотки за такие глаза, — сказал он раздельно, почти по слогам. — Вы сдохнете где-нибудь в уличном сортире, и там никто не придет на помощь. Там от слабости не лечат, там от нее избавляются.

Он оттолкнул мальчика — тот еле удержался на ногах и тут же встал обратно в строй, даже не пискнув.

— Вы едете в Ревикс. Вы вступаете в Ракель. И вы навсегда забываете, кем были до этого. А тот, кто пойдет против правил, — будет мертв.

Часть I

Глава 1

Рассказ от лиц: Виана / Автор

«Когда ты — никто, перемены приходят в форме чужого хода. И неважно, был ли ты готов — тебя всё равно двинут вперёд.»

Я ничего не помню — совсем. Полтора месяца назад меня выписали из больницы с диагнозом: ретроградная амнезия. Я не знаю, почему это случилось. Отец говорит — автокатастрофа. Говорит, что мне стоит быть благодарной за то, что выжила, ведь мой брат Ноур погиб. По словам мамы, он был старше меня на двенадцать лет. Я не помню его — ни лица, ни голоса, ни даже ощущения, что он когда-то был рядом.

Отец почти не разговаривает со мной с тех пор. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит. Как будто всё внутри него кричит: выжил не тот человек. Я пыталась поговорить с мамой наедине. Хотела узнать хоть что-то — о себе, о брате, о том, что действительно произошло. Но отец всегда был рядом. Он следил. Он слышал каждое слово. Мама не могла говорить при нём — будто язык сам прилипал к нёбу. Когда я заводила разговор об аварии, она иногда шептала — быстро, испуганно, срываясь, как будто пыталась уместить всё в несколько секунд. Но стоило отцу вмешаться — всё обрывалось. Он кричал. Мама сжималась, замолкала, уходила. Самого отца я почти не видела. Он постоянно работал — днём, ночью, иногда даже сутками. Когда возвращался, ложился спать, даже не сказав «здравствуй». Спал мало, но, как говорит мама, именно он обеспечивал семью. Она не работала. Часто пила. Сама, на кухне, поздно вечером — напротив фотографии брата. Фотография старая, потёртая в небольшой чёрной рамке. На ней Ноур — нахмуренный, в чёрной шляпе, с ледяными глазами, которые светились сквозь чёрно-белую плёнку. Она смотрела на него долго, иногда что-то бормотала себе под нос — будто просила прощения и ждала ответа. Я старалась не мешать, но однажды не выдержала и спросила:

— Расскажи мне о нём.

Она ничего не сказала. Только открыла ящик и выложила таблетки.

— Виана, выпей, — ответила тихо.

Каждое утро начиналось одинаково: белая банка с жёлтым этикетом, два блистера, серые таблетки без названия. Мама говорила — они помогают вспомнить. Отец называл их «комплексом для восстановления когнитивной функции после травмы». Иногда после них сердце начинало биться чаще. Иногда казалось, что в комнате пахнет гарью — хотя никакого запаха не было. Может, это и были воспоминания. А может, что-то другое.

Об обучении я не могу сказать ничего — всё забыла. После выписки из больницы я ещё ни разу не появлялась в учебном заведении. Я даже не уверена, училась ли вообще когда-либо.

Мы с семьёй живём в городе Люмер. Мрачном, туманном, будто выцветшем изнутри. Я не помню, бывала ли на улице раньше. Возможно, да — но теперь воспоминания не слушаются. Я провожу дни у окна. Люмер сер и равнодушен. Его улицы покрыты сыростью, асфальт глотает шаги, а дома — свет. Каждое утро я наблюдаю за ним — как за странным, угрюмым существом. Дождь, туман, холод — это всё, что я вижу.

Рассказ от лица: Автор

Время в этом городе остановилось.

Уже больше пяти лет часы на центральной башне стоят на 3:14 —бесконечный цикл, сбой, на который давно махнули рукой. На часах остановилось не только время — остановилась сама необходимость его знать. Люди перестали носить наручные часы. Будильники больше не заводили. Настенные часы снимали со стен — и выбрасывали. Время больше не принадлежало им. Жители шепчутся: это — дело рук вышестоящих в чёрных сетях, структуры, не имеющей официального статуса, но правящей Люмером из тени.

Когда не знаешь, какое сейчас время суток, — труднее планировать, труднее сопротивляться, труднее в общей сложности думать. Сеть знала это. И именно она распоряжалась временем вместо людей. Но люди приспособились. Они научились распознавать утро не по свету (его в Люмере почти не бывает), а по сирене — пронзительной, металлической, изрыгающийся на весь город примерно в шесть утра. Её вой раздирает воздух на минуту — достаточно, чтобы прогнать сон, вогнать тревогу в кости и напомнить: день начался. После сирены звучит стандартное сообщение, без эмоций и лишних слов:

«Внимание, граждане города Люмер. Требуется немедленно покинуть зоны отдыха и приступить к выполнению своих обязанностей.»

Так просыпается город. Так просыпаются и его дети. Ученики школ, суворовских училищ, колледжей. Те, кто ещё способен чему-то учиться. А днём — вторая сирена, уже без слов. Её звук мягче, и не так режет уши. После него дети возвращаются домой. Старшие — по своим внутренним графикам. На рабочих местах звучат свои сигналы, не всегда точные. Когда-то рабочие уходят раньше. Когда-то позже. Когда-то не возвращаются домой вовсе. А потом — последняя. Когда уже темно и неважно, сколько на самом деле времени. Кто-то считает её сигналом отбоя, другие — принудительным окончанием всех работ, приказом вернуться домой, исчезнуть с улиц. Но именно после этой сирены улицы оживают. Слышится больше шагов — не домой, а в неизвестность. В переулки, под арки, в подвалы и крыши. Туда, где нет расписания. Туда, где начинается настоящее обучение.

В Люмере нет смысла мечтать о службе в милиции. Правоохранительные органы здесь слабы, почти не функционируют. Штат пустеет с каждым годом. Люди говорят: дело в зарплатах. Всё, что зарабатывает город, уходит либо в медицину, либо в неизвестность. Из всех профессий чёрная сеть Люмера ценит только одну — медицину. Всё остальное не имеет веса. При этом больницы никогда не были переполнены. Машины скорой помощи почти не ездят. В приёмных — тишина, будто там не лечат, а ждут команды. Врачи были важны не для спасения, а для задач самой сети. Именно этим и объяснялась их высокая зарплата — за молчание, за услуги, за участие в том, что не вписывается в понятие «лечить». Большинство из них занимались этим втайне, с холодной точностью, и даже гордостью. Хотя милиция в Люмере не пользовалась уважением, дети, обучающиеся в суворовских училищах, вызывали почтение у самой сети. Ведь из них мог вырасти либо надёжный солдат чёрной структуры, либо — в худшем случае — очередной ненужный милиционер. Если ты не врач — работать в Люмере невыгодно. Многие уезжают. Правда, особого выбора — куда ехать — у них нет. В Люмере не производят паспорта. Тем, кто работает в медицине, выдают специальную карту — на ней нет ни имени, ни фамилии. Только пометка:

«Почётный гражданин и рабочий города Люмер»

Тем, кто работает в других сферах, выдают карту попроще:

«Гражданин города Люмер»

А тем, кто не работает — не выдают ничего. Безработный не считается гражданином. Он пустое место. Без карты нельзя ни оформить жильё, ни покинуть город. Ты не существуешь. С этими картами можно уехать только в Ревикс, Фиксвелл или остаться в Люмере. Другие города тебя не примут. Если попытаешься — задержат, допросят. Ты даже не сможешь сесть на поезд, чтобы уехать куда-то ещё. Это — замкнутая система. Жить здесь — значит быть частью неё. А не быть — значит не жить.

Некоторых граждан распределяют в Ревикс — город крупнее, мрачнее, но с более высоким заработком и углублённой системой обучения в тех областях, что важны для этих забытых территорий.

Неподалёку находится город Фиксвелл. Его имя почти не произносят. О нём мало что известно — ни в газетах, ни в документах. Но ходят слухи: он крупнее Люмера. Зарплаты там выше. Но всё равно опаздывает от Ревикса.

И всё это — далеко от столицы. Настолько далеко, что некоторые регионы страны даже не знают об их существовании. Говорят, правительство считает эти города заброшенными. И, возможно, в чём-то оно право. Жалобы отсюда не поступают. Газеты выходят редко, а если и выходят — в них пишут разве что о том, что в ларьке появился молочный шоколад и теперь на витринах будет не только чёрный. Города не тревожат государство. Государство не тревожит их. Иногда создаётся ощущение, что даже само правительство не верит в их реальность. А ведь отсюда давно никто не уезжал. Сети этих городов знают: даже если начать выдавать паспорта — настоящие, полные, с правом на выезд — люди всё равно не покинут эти места.

Потому что человек, привыкший к порядку, всегда посчитает хаос — безумием.

Называть Люмер порядком — громко сказано. Хотя все граждане именно так и считали. На самом деле, здесь хаос мимикрирует под порядок. Прячется за сиренами, картами, расписанием. За однотипными днями, в которых нет свободы, но есть контроль. И люди к нему привыкли. К суровому ритму, регламенту, правилам. Настолько, что всё, что выходит за пределы — даже свобода — кажется им страшным.

Рассказ от лица: Виана

Сегодня я снова проснулась по сирене. Мне, по сути, не нужно просыпаться — я никуда не хожу. Отец запрещает. Мама следит. Но всё равно — после сигнала подъёма не сплю. Смотрю в потолок. Слушаю, как по трубам течёт вода. Иногда мне кажется, будто я в тюрьме. Только без решёток, без суда, без объяснения, за что.

Квартира у нас большая. Даже слишком — как для тех, кому нечего делать. Хорошая мебель, много еды. Телевизор — почти не глючит. Только смотреть в нём нечего. Иногда показывают шахматистов — с одинаковыми лицами и безэмоциональными глазами. Новости: об успехах медицины в Люмере. Репортажи о суворовских училищах. О детях, которые «оправдывают доверие». И снова — бесконечные фильмы про медицину, операции, успехи. Как будто это единственное, что ещё имеет здесь смысл.

В гостиной — самая большая комната — висит портрет Ноура. Он другой. Не как в маленькой рамке на кухне. Этот — официальный, почти на всю стену. Он снова в чёрной шляпе. Сидит в тёмном кресле с резными подлокотниками. Спокойный, хищный. Как будто не позирует — а командует. Рядом с ним — низкий столик с шахматной доской. Сзади — ещё одна картина. В золочёной рамке. На ней странный символ: ладонь с шестью пальцами, внутри которой глаз без зрачка, а вместо него — тонкая изогнутая линия, похожая на волну. Под символом выгравировано: AIA. На этом портрете я лучше его разглядела. Левый локоть — на подлокотнике, почти над доской. Пальцы направлены вверх. Правая рука — на второй ручке кресла. Он улыбается, но не тепло. На безымянном пальце — массивный перстень, там явно есть гравировка, но разглядеть её невозможно. Рубашка, пиджак, чёрные брюки. Нога закинута на ногу. Он выглядит как человек, который уже выиграл. Я стояла так ещё некоторое время, не отводя взгляда от портрета. Единственное, что нас с братом роднило — это глаза. Голубые, как у отца. На портрете Ноур выглядел так, будто принадлежал другому городу. Богатому, значимому. Уверенный, дорогая одежда, поза — будто он был важным человеком. Возможно, врачом.