Под портретом тянулась длинная тумба вдоль всей стены. На ней — несколько шахматных досок. Каждая со своими фигурами. Обычные, золотые, и странные — вырезанные в форме маленьких деревянных людей. Главное — не перепутать, где конь, а где слон. Наверное, Ноур в этом разбирался. Среди всего прочего на тумбе лежал кулон. Голубоватый, точно такой же, как у меня. Я почти никогда не придавала ему значения. Но однажды спросила у матери, откуда он у меня.

— Вы с братом захотели одинаковые. Когда ты была помладше. Как символ крепкой семьи, —сказала она.

После этого она не раз просила меня не снимать кулон.

— Он должен напоминать тебе о брате, — добавляла тихо.

Ещё на тумбе стояла небольшая шкатулка с ключевым отсеком. Если потрясти — внутри что-то звенит. Похоже на бижутерию. Возможно, Ноур очень любил украшения. Перстни, подвески, браслеты. И, может быть, поэтому не отказал мне, когда я захотела с ним одинаковый кулон. Но главное — шляпа. Та самая, из портрета. Чёрная, с жёсткими полями. Наверное, в квартире есть и другие, но именно эта шляпа лежала здесь, как часть мемориала. Недалеко от неё, рядом с вазой, в которой стояло две искусственных роз — красная и белая, выцветшие, — лежала тетрадь. На обложке — тот же символ, что и на картине за креслом на портрете Ноура. Только теперь — без глаза, без волн. Лишь пустая, открытая ладонь. А внутри неё — большими, золотистыми буквами написано: НОУР.

Я открыла тетрадь. Надеясь найти там что-то о нём. О нас. О прошлом. Но внутри — только формулы. Математические, физические. Непонятные мне расчёты. На первой странице — заглавие: 3:14. Под числом — строка: Размыкание оси, ∞ через π. А ниже — бесконечная череда цифр, формул и символов, тянущихся, будто без начала и конца. Через пару страниц начиналось новое оглавление. На этот раз — другое число: 2:72. Под ним — надпись: «Предел падших». Чуть ниже — ещё одна строка: «Глаз держит рамку — но не суть. В городе, где порядок ещё звучит в голосе диктора, уже давно никто не слушает сигнал.»

А под этим — всё то же: бесконечный поток цифр, формул, непонятных символов. Словно брат пытался расшифровать саму вселенную. Или свести её к уравнению.

Я закрыла тетрадь и отошла. Отец всегда запрещал мне прикасаться к вещам брата. Но любопытство пожирало меня изнутри. А незнание себя и своего прошлого — добивало. В комнате также стояло чёрное фортепиано — слегка припыленное, давно не открывавшееся. Видно было, что оно дорогое, и, скорее всего, именно поэтому его не решались выбросить. Находиться в этой комнате мне было запрещено, но дверь в неё никогда не закрывали. А пока отец был на работе, а мама занималась своими тихими делами на кухне, я просто не могла удержаться — хотелось рассмотреть всё, что здесь оставалось. На небольшом столе стоял странный круглый прибор с металлическими шариками. Я раньше никогда не видела ничего подобного. Я не собиралась его трогать — просто подошла ближе. Рядом с ним лежали разбросанные листы, исписанные формулами, цифрами и какими-то странными обозначениями. Единственное, что я смогла прочитать — это жирно выведенное слово: ПЕРПЕТУУМ МОБИЛЕ.

Мне это ничего не дало. Я не знала, что это значит, не понимала, зачем брат занимался такими вещами. Но одно становилось очевидным — он был умным. Для нашей семьи — это была действительно невосполнимая потеря. Затем, мой взгляд упал на приоткрытую тумбочку. Как по инстинкту, мои ноги двинулись к ней. Я осторожно открыла ящик и увидела свёрток, завёрнутый в пожелтевшую бумагу. Я понимала, что не должна трогать вещи брата… но пальцы уже потянулись к нему. Развернув свёрток прямо на полу, я увидела выцветший лист — плотный, шероховатый, будто переживший десятки лет. На нём был изображён треугольник, внутри него — ещё четыре. На каждой из его вершин находился символ, рядом с ними слова. Внизу слева — открытая ладонь, как будто тянущаяся вперёд. Слева от неё аккуратным почерком: “Actio”

Внизу справа — волна, похожая на плавный изгиб — то ли колебание, то ли странный знак. Справа от символа: “Aeternum”

А в верхней точке треугольника — глаз, пустой, без зрачка. Просто контур, смотрящий без направления. Над ним стояло: “Imperium”

Я смотрела на свёрток, пока не услышала, как на кухне встала мама. Я мигом завернула его обратно и положила в тумбочку, после чего рванула в свою комнату — лишь бы она не заметила меня в гостиной. Я улеглась на кровать и наспех схватила первую попавшуюся с полки книгу о шахматах, притворившись, что читаю. Через пару секунд мама резко зашла в комнату и строго посмотрела на меня. Я уже успела представить десятки оправданий — почему была в гостиной и почему красный ковёр там сдвинулся на сантиметр. Но всё оказалось напрасно.

— Виана, ты должна помнить о расписании приёма таблеток. Тебе шестнадцать лет, ты уже не маленькая. Ты потеряла память, а не способность думать.

Она подошла ближе и с удивлением посмотрела на меня.

— Читаешь?

Я поджала губы, не поднимая глаз от страниц, и тихо ответила:

— Заинтересовалась шахматами. Их так часто показывают по телевизору, что решила узнать о них побольше.

Мама смягчилась. Её плечи чуть опустились, в голосе появилось тепло.

— Твой отец и брат тоже их любили. А вот я никогда не умела играть… Ну, меня и не заставляли.

Последнюю фразу она произнесла словно случайно — и тут же нахмурилась, будто пожалела, что проговорилась. Затем протянула мне таблетки.

— Твоё чтение не отменяет расписания. Пей.

Я послушно выпила таблетки. Проглотила — и почти сразу ощутила знакомый, но всё ещё чужой запах гари. Он вспыхнул где-то внутри, на долю секунды, будто чиркнули спичкой в темноте. Я затаила дыхание, но запах исчез, словно его и не было. Мама смотрела на меня пристально, будто ждала чего-то. Затем выпрямилась, поджала губы и, делая вид, что говорит буднично, бросила:

— Сегодня вечером будет семейный ужин. Отец придёт. Нам нужно обсудить кое-что важное.

— Что именно?

— Узнаешь за ужином. Пока читай. Читай…

Она ушла, а мой взгляд резко упал на книгу — она была открыта примерно на середине. Я никогда раньше её не открывала, и понятия не имела, о чём она. Вгляделась в заголовок на странице: «Защита Алехина», под ним — короткое описание.

«Ход чёрных, построенный на провокации. Они отступают первыми, но не от слабости — от замысла.»

Белые делают ожидаемый ход — пешкой на центр. А чёрные сразу отступают в сторону, выводя коня. Как будто уступают. Как будто приглашают дальше. Наивный игрок — пойдёт вперёд. Опытный — задумается.

Белые идут вперёд, веря в свою силу. Чёрный конь пятится — снова. Словно избегает конфликта. Сама книга показалась мне интересной не потому, что в ней просто рассказывалось о шахматах, а потому что раскрывалось внутреннее нутро каждого дебюта — его характер, его замысел.

«Защита Алехина» — не про страх. Она — про выжидание. Про то, как отступление становится оружием. Как ты даёшь противнику почувствовать свободу — только для того, чтобы отнять её в нужный момент.

Я просидела за книгой пока не стемнело, даже не обратив внимания на звук сирены после обеда. Меня ничего не отвлекало, пока я не услышала, как закрылась входная дверь. Отец вернулся домой. Я отложила книгу в сторону и направилась ко входу.

Он закрывал двери, параллельно снимая чёрную шляпу с головы — такую же, как была у брата на портрете. Он не посмотрел на меня, а просто стал снимать своё чёрное пальто и глянцевые чёрные туфли. Отец никогда не следовал сиренам. Он уходил и возвращался домой по своим правилам. Иногда — посреди ночи. Иногда — исчезал на двое суток без единого звонка. Мама говорила, что у него особый график, что он сам знает, когда должен быть на рабочем месте.

— Виана, пройди на кухню, — раздался голос матери.

Я, не поздоровавшись с отцом, прошла на кухню. Там был накрыт вечерний стол: одна зажжённая свеча, белая скатерть. В центре стола — запечённая курица с овощами, рядом — картофель с укропом. Всё выглядело необычно, будто был праздник. Мы редко ужинали с отцом, поэтому мама всегда накрывала так, когда он появлялся. Я уселась на красный бархатный стул у стены. Мама стояла спиной ко мне, доставая стаканы с полки. Я видела — она была чем-то недовольна, но делала вид, что всё как обычно. Затем она резко обернулась — и я увидела её глаза, покрасневшие от слёз. Она быстро вытерла щёки, и, как будто услышав мой невысказанный вопрос, ответила:

— Просто Ноура вспомнила. Всё нормально.

Моя семья не раз своим поведением давала понять: они жалеют, что жизнь забрала моего брата, а не меня.

Мама поставила стаканы на стол и налила красный компот из ягод. Стол выглядел дорого, не по-Люмерски. Атмосфера квартиры отличалась от той, что я видела за окном. Она села и положила полотенце себе на колени. Мы сидели в молчании, пока в комнату не вошёл отец. Он не поздоровался, просто сел.

— Есть разговор, — сказал отец. — Вы уезжаете.

Мама отвернулась. К еде никто не притрагивался, она стояла в центре, как ненужная красота.

— У меня появилось много проблем, которые я должен решить в одиночестве, — сказал отец, спокойно отрывая куриную ножку и кладя её на тарелку. — Вы не должны присутствовать в этом городе на данное время. Так будет лучше.

Мама сидела с мёртвыми, покрасневшими глазами.

— Деньги я вам выделю на первое время. Дальше — сами, — он взглянул на маму. — Пойдёте на работу. Вспомните, каково это — зарабатывать.

Мама сглотнула, её лицо осталось каменным, но в глазах дрожала злость. Отец спокойно продолжал жевать курицу, пока мы с мамой не притрагивались к еде.

Когда он проглотил, то добавил:

— Возможно, мы больше никогда не увидимся.

Я резко подняла голову.

— Куда мы уезжаем?

— Туда, где вам будет правильнее быть, — ответил он без паузы. — В Ревикс.

Мамино лицо стало резким, жёстким. Она медленно встала из-за стола и, не глядя ни на кого, ушла в спальню.