Цитаты из книг автора «Айнур Зиннатуллин»

Итак, смол ток в Англии – когда он возник и какие задачи решал изначально? Тут нам нужно учитывать важный нюанс, о котором выходцы из бывшего СССР забывают, когда попадают за границу или имеют дело с заграничными культурными явлениями, – сословия. В России их отменили после революции, поэтому нам кажется, что сословия перестали работать во всем мире, а это не так. В дореволюционной России сословия распределялись следующим образом: 1. Крестьяне – 77% 2. Мещане (жители городов, в том числе купцы, разночинцы, ремесленники) – 10% 3. Инородцы (не принявшие христианство) – 6,6% 4. Казаки – 2,3% 5. Дворяне – 1% 6. Духовенство – 0,5% 7. Почетные граждане – 0,5% 8. Прочие – 0,8%

Первые десять минут после отправки поезда «Казань – Москва» – золотое время. Именно столько у меня есть, чтобы отправить все важные сообщения, ответить на письма и записать сторис. Ровно через шестьсот секунд связь превращается в тыкву, а купе наполняется запахом жареной курицы и звуком стука вареных яиц об стол. Лично меня всегда это удивляло. Ну как можно так быстро проголодаться?! Откуда взялся этот рефлекс «тронулся поезд – пора есть»? Я всегда откровенно, про себя, естественно, смеялся над этим, пока не начал погружаться глубже в историю нашей коммуникационной культуры. Оказалось, что ритуал с едой имеет для нас сакральное значение и выполняет функцию… small talk. Да-да, именно так. Получается, что искать зачатки легкой беседы нужно не в словах, а в наших действиях.

в России активно развивается культура бизнеса, светских раутов, тематических вечеров, разных видов интернет-коммуникаций, которые в условиях обрушившейся на нас пандемии и вовсе перевернули все границы и дистанции с ног на голову. Формат общения на деловых переговорах, форумах, бизнес-завтраках, да и просто на встречах с приятелями и единомышленниками активно требует проявления навыков лёгкого общения. В этих форматах слишком серьёзные и личные разговоры опасны и даже неприемлемы. Поэтому вопрос о том, как расположить к себе незнакомого или малознакомого человека, установить личный контакт и при этом не оттолкнуть и не напугать, является для современной русскоязычной культуры одним из насущных. Выход здесь один. Нам придётся придумать русский small talk. Собрать его по кирпичикам речевых ходов, учитывая все те особенности, о которых было сказано выше.

Явление это повсеместное. В офисе электрика называют Славиком, а менеджера по продажам Анатолием или даже Анатолием Сергеевичем. Даже если Славику тридцать пять и он закончил Энергетический университет, а Анатолий Сергеевич имеет за плечами только банковскую школу (то есть среднее специальное), и при этом ровесник Славика. Давать оценки, какая культура лучше – коллективизм vs индивидуализм – нет смысла. В обеих есть свои положительные и отрицательные стороны, которые обеспечивают разнообразие народов и укладов жизни. Но факт неоспорим: исторически сложилось так, что small talk был вытеснен из системы русских речевых жанров. И причины тому лежат на шкале межличностных дистанций коллективизма российского типа. Если очень обобщить, то выглядит это так: со своими, теми, кто на горизонтальной дистанции, вести светские беседы нет смысла, а с теми, кто удалён по вертикальной, – нет возможности.

paternus – «отцовский», «отеческий»). Это речевая практика, при которой тот, кто находится в положении выше, покровительствует, а тот, кто ниже, – принимает эти жесты, ведя себя как подчинённый (младший, ребёнок). Понятие патернализма шире гендерных, возрастных положений и ситуаций начальник-подчинённый. Правильнее говорить о патернализме как о дискурсивной практике общества (в том числе проявляющейся и на уровне речи), которая срабатывает в семье, школе, образовательных учреждениях, медицине, бизнесе, в структурах власти, одним словом, везде. К примеру, невозможно представить, чтобы профессоров в вузе у нас называли по имени и на «ты», как это нередко бывает в европейских университетах. Или другой пример. В нашем языке очень сложная система имён. Русское имя имеет большое количество вариантов, поэтому в качестве лайфхака я советую своим студентам-иностранцам в первый год обучения использовать только полные формы: Валерия, Дмитрий, Ольга Сергеевна. Маша, Саша – для общения со сверстниками. Маню, Машеньку, Машулю, Манюню, Машку, Машенцию, Маньку, Марусю, Мариванну и прочие изыски оставляем на более продвинутые уровни. И всё равно до конца всю систему осваивают единицы. А ведь это яркий лингвистический признак социальной иерархии и патернализма в том числе. Как-то обратила внимание, что никому из работающих на моей кафедре не кажется странным тот факт, что нашу тридцатилетнюю лаборантку называют Леночкой, в то время как двадцатисемилетнюю ассистентку зовут Еленой Игоревной. Прошлась по другим кафедрам и встретила лаборантов Ирочек, Оксаночек, Вадиков. Сама я тоже когда-то работала лаборанткой и звалась на кафедре исключительно Танечкой, хотя параллельно училась в аспирантуре и вела занятия. Задавшись целью, я опросила работников самых разных кафедр, и ни разу (во всяком случае, не в ходе этого эксперимента) мне не встретилось лаборанта моложе 35–40 лет, которого звали бы по имени-отчеству. Отсюда вывод – в глазах нашей интеллигенции (а преподаватели вузов, согласитесь, – это те, кто задаёт культурные стандарты) поводом для уважительного обращения к младшему персоналу становится только возраст. Странность? Вообще-то, да! Работа лаборанта или секретаря довольно ответственная, потому что именно они обеспечивают техническое и методическое сопровождение работы всего коллектива.

Незнакомец в нашей культуре воспринимается либо как чужой, либо быстро переходит в разряд своих, где церемониальность не требуется. Только, к сожалению, это противоречит мастерству лёгкой светской беседы, которая строится на занимательности, простоте и уважении к дистанции собеседника. Короткая межличностная дистанция по горизонтали между друзьями, коллегами и родственниками – не единственное следствие российского коллективизма. Второе – наличие существенной дистанции по вертикали (старшие-младшие, институциональные отношения, власть имущие и народ). Из-за чего российской культуре свойственен патернализм (от лат. слова

Работая с иностранными студентами, я не раз слышала их мнения об особенностях общения россиян. Почти все отмечают нашу контактность, искреннее сопереживание, любовь к задушевным беседам, соборность. Заметна им и обратная сторона этих явлений – привычка делиться проблемами даже с малознакомыми людьми, непрошенные советы, некорректные вопросы о личном. А также обилие в речи глаголов повелительного наклонения: «Читайте!» (преподаватель студентам), «Не курить!», «Не прислоняться!», «Пристегните ремни!» (объявления в общественных местах). Даже «пожалуйста» мы говорим далеко не всегда. И это очень удивляет иностранцев, но соврем не удивляет нас. Исследователи российского менталитета пишут о том, что объяснение причин этих культурных и речевых особенностей можно найти в коллективизме российской культуры (в противовес западному индивидуализму).[3] Россияне действительно запросто «вламываются» в межличностные границы другого. Сами проще впускают на свою территорию и, соответственно, легче заходят на чужую, не испытывая при этом особых моральных терзаний. Даже «наши» и «их» поговорки свидетельствуют о том, что держать дистанцию, сохраняя тайну частной жизни собеседника, свойственно российской культуре гораздо меньше, чем культурам запада. Например, в английском языке есть огромное количество поговорок про важность дистанции для хороших отношений: «Забор между домами сохраняет дружбу», «Дом англичанина – его крепость». В русском языке преобладают поговорки о важности совместных действий: «Один в поле не воин», «Семеро одного не ждут», «Одному в поле – горе, а вместе всем – раздолье». Для представителей русскоязычного мира коллективные интересы традиционно выше интересов собственных, личных, мещанских, своекорыстных (чувствуете, какие оценки возникают у этих слов?). А если продолжать цепочку синонимов, то появятся уже резко отрицательные, такие как «шкурный», «меркантильный», «собственнический», «рваческий». Конечно, не может быть случайностью тот факт, что сфера личного, приватного окрашена в русском языке столь неоднозначно. Слишком явная попытка «держать дистанцию» может быть воспринята как высокомерие, чопорность или легкомысленность (именно такими характеристиками мы часто наделяем, к примеру, тех же французов и англичан). Когда начинаешь разбираться, это кажется нелогичным, но то, что записано на глубинных слоях картины мира, и не бывает особенно логичным. Как не логичны инстинкты или предчувствия.

На английское «Как дела?» ни в коем случае нельзя отвечать негативно, только «окей», «прекрасно» и т. д., так как «How are you?» это не вопрос, а часть приветствия. А на русское «Как дела?» можно ответить по-разному в зависимости от ситуации, потому что это действительно запрос информации. Так что дела английские и русские – это дела совершенно разные.

small talk залегают очень глубоко: на уровне наших ментальных установок и сформированного этими установками языкового кода. О ментальных установках мы ещё скажем пару слов, а пока сообщу неутешительную новость: small talk – в арсенале речевых образцов русского языка отсутствует. Так что складывается ощущение, что здание лёгкой беседы нам строить попросту не из чего. Не случайно мы как будто заранее сопротивляемся «маленьким беседам» для поддержания контакта. Английский разговор о погоде кажется нам пустым, китайский о еде – глупым, а латиноамериканское восхищение очередным солнечным днём – шаблонным и неискренним.

Известный отечественный литературовед и философ языка М. М. Бахтин определял речевой жанр как стереотип речевого поведения, отмечая, что мы мыслим и воспринимаем речь согласно тем жанровым образцам, которые имеет в арсенале наш язык[2]. Не буду долго тащить колымагу интриги по бездорожью, скажу прямо – именно с наличием речевых стереотипов small talk в арсенале русского языка и связана главная проблема. В XVIII–XIX веках российский высший свет перенял из Европы через французский язык способ диалога ассоциаций. Это ещё один синоним понятия «лёгкая беседа», названный так потому, что в разговоре не возбраняется перескакивать с темы на тему, как иногда говорят в таких случаях «извините, вспомнилось по дальней ассоциации». Однако за годы советской истории этот речевой жанр вновь был утрачен. Корни проблемы неумения вести