Глава 8. Зиночка

Город Ефросинья так и не полюбила. Но привыкла к нему — как привыкают к тесной обуви, которую не сменишь.

Годы шли. Она отучилась, осталась работать в той же больнице, перебралась из общежития для учащихся в общежитие для медперсонала — узкая комната на двоих, потом, когда повезло, на одну. Деревенская девочка в подшитых валенках мало-помалу стала городской медсестрой — в чистом халате, с уверенными руками, которую звали по имени-отчеству и которой доверяли самых тяжёлых. Но внутри она оставалась прежней. Так же тосковала по лесу, по простору, по тишине. Так же не умела вертеться, нравиться, говорить пустое. Так же чувствовала себя слишком большой, слишком тяжёлой, слишком не такой среди лёгких городских людей.

Тоня была её единственной отрадой. Маленькая, востроносая, бойкая, она держалась за Ефросинью все эти годы — и Ефросинья держалась за неё. Они были как два разных дерева, сросшихся корнями: одно тонкое и гибкое, другое кряжистое и крепкое. Тоня тараторила за обеих, влюблялась, ссорилась с ухажёрами, плакала, мирилась, бегала на танцы — и всё рассказывала Ефросинье, сидя по вечерам на её кровати, поджав ноги. А Ефросинья слушала, кивала, чинила Тонины кофточки, давала ей в долг свои скудные деньги и никогда не просила вернуть.

— И чего ты замуж не идёшь? — приставала Тоня. — Ты ж золото, Фроська. Хозяйственная, добрая, сильная. Любой за тобой как за каменной стеной.

— Кто ж на меня посмотрит, — отмахивалась Ефросинья.

— Дура ты. Ты на себя не так смотришь. — Тоня хмурила тонкие бровки. — Ты себя через ихние глаза видишь. А ты сама на себя погляди.

Но Ефросинья не умела смотреть на себя сама. Только чужими глазами. И в чужих глазах она читала всегда одно: «здоровая», «работящая», «не красавица». Так уж сложилось с детства, с Манькиной ленты в косе, с соседкиных вздохов «тебе бы мужиком родиться».

А потом появился Аркадий Петрович.

Фельдшер из соседнего, мужского отделения. Невысокий, ладный, с аккуратными усиками, с мягким голосом и обходительными манерами, каких Ефросинья прежде не встречала. Он говорил красиво, складно, шутил, целовал старшим сёстрам руки, и все женщины в больнице немножко в него были влюблены. Ефросинья — тоже. Сама не заметила, как это случилось.

Это было тихое, тайное, мучительное чувство. Она ни словом, ни взглядом его не выдавала — боялась до смерти. Но внутри всё переворачивалось, когда он проходил по коридору. Она знала его расписание лучше своего. Подгадывала так, чтобы оказаться в столовой, когда там он. Краснела, когда он бросал ей мимоходом: «Здравствуйте, голубушка». Целый год она прожила этим. Целый год тайком копила в себе свет, который, как ей казалось, никому не виден.

Однажды она набралась духу. Связала ему — будто бы просто так, между делом — тёплые шерстяные носки: зима стояла суровая, а он, она заметила, кашлял. Долго думала, как отдать, чтобы не выдать себя. Решила — оставлю в ординаторской, скажу, лишние связались, не пропадать же. Несла этот свёрток через двор, прижимая к груди, и сердце колотилось так, будто она шла на первый в жизни экзамен.

И во дворе, у самого крыльца, она увидела его. Аркадий Петрович стоял под фонарём с Зиночкой из регистратуры — тоненькой, смешливой, с голосом как колокольчик. Он держал её под руку и что-то говорил ей на ухо, а Зиночка смеялась, запрокинув голову, и снег падал ей на ресницы. Они прошли совсем близко от Ефросиньи — так близко, что он мог бы задеть её плечом. Но не задел. Не заметил. Скользнул по ней взглядом — как по фонарному столбу, как по сугробу, как по пустому месту — и прошёл мимо, к своей Зиночке, к своему лёгкому смеху, к своей понятной, правильной любви.

Ефросинья постояла ещё минуту во дворе. Потом вернулась в свою комнату. Носки она не отдала никому. Сунула их в дальний угол сундука и долго потом не могла на них смотреть.

В ту ночь она проплакала в подушку — тихо, чтобы не разбудить никого, как привыкла плакать с детства. Не от ревности даже. От стыда. От того, как глупо, как смешно было ей, такой большой, такой некрасивой, что-то там себе напридумывать. Возомнить, что и ей полагается. Утром она встала, умылась ледяной водой из-под крана, заплела косу и пошла на смену. И больше не позволяла себе такого. Никогда. Захлопнула эту дверь в себе и привалила камнем.

Тоня, узнав, страшно ругалась — на Аркадия, на Зиночку, на весь свет, на саму Ефросинью.

— Да он же пустой! Болтун! Бабник! Что ты в нём нашла?

— Ничего, — спокойно сказала Ефросинья. — Уже ничего.

И это была правда. Она вырвала это из себя, как вырывают больной зуб, — с кровью, но насовсем. Решила раз и навсегда: любовь, замужество, семья — это не для неё. Её дело — работа. Её дело — чужие жизни, которые надо спасать. А своя так и пройдёт стороной, тихая, незамужняя, никому не нужная. И ничего. Проживёт. Многие так живут.

Она не знала тогда, что жизнь ещё посмеётся над этим её решением. Что через несколько лет, в самый страшный год, среди крови и смерти, к ней придёт то, чего она уже и ждать перестала. Что полюбит её не складный фельдшер с усиками, а мальчишка без ноги, которого она сама вытащит из могилы. И что полюбит он её не за лёгкость и красоту, а за то самое, чего стыдились другие, — за её силу, за её надёжные руки, за её упрямое, не умеющее отступать сердце.

Но до этого было ещё далеко. А пока Ефросинья жила тихо. Работала. Копила деньги, отсылала домой. Читала по вечерам. Чинила Тонины кофточки. И научилась не ждать ничего для себя — и в этом неожиданно нашла покой. Когда ничего не ждёшь, ничто и не ранит. Так она думала. И так прожила несколько спокойных, ровных, ничем не примечательных лет.

Последних мирных лет, как оказалось.