Глава 7. Учёба

Из деревни Ефросинья уезжала поздней осенью.

Решение далось трудно. Полгода мать отговаривала, отец молчал, братья пожимали плечами. Кто же отпустит девку одну в город, в неизвестность, когда в доме и так рук не хватает? Но фельдшер, тот самый старик, дважды заходил к ним, говорил с отцом за закрытой дверью, и однажды отец вышел и сказал коротко: «Пусть едет». И всё было решено.

Небо было низким, серым. Дождь моросил с самого утра, превращая дорогу в вязкую чёрную грязь. Телега тяжело скрипела на ухабах, лошадь фыркала паром. Поля по обе стороны лежали пустые, сжатые, чёрные от дождя, и редкие стога мокли под небом, как нахохлившиеся птицы.

Мать суетилась с самого рассвета: то пирог завернёт, то платок поправит, то снова начнёт ворчать:

— И чего тебя понесло… жила бы дома как люди.

Но глаза у неё были красные.

Младшие дети сонно жались у ворот. Манька, кутаясь в платок, смотрела на старшую сестру со странным выражением — не то с завистью, не то с жалостью.

Отец всё утро молчал. Только перед самым отъездом подозвал Ефросинью за сарай. Долго шарил по карманам тулупа, потом достал маленький складной ножик с потёртой деревянной ручкой.

— Возьми.

Она удивлённо посмотрела:

— Зачем?

— В жизни всё пригодится.

Потом помолчал и добавил:

— И не бойся никого.

Это было почти как признание в любви. От человека, который за всю жизнь не сказал лишнего слова, эти три фразы стоили целой исповеди.

Ефросинья вдруг крепко обняла его. От отца пахло дымом, мокрой шерстью и табаком. Он неловко похлопал её по спине:

— Ну всё… езжай уже.

Город оглушил её сразу.

Шум. Трамваи. Каменные дома. Толпы людей. После тихой деревни всё казалось слишком быстрым. Воздух пах угольным дымом, мокрым асфальтом и чем-то железным. Дома стояли стеной, в четыре, в пять этажей, заслоняя небо, и Ефросинье, привыкшей к огромному простору над лугами, всё время казалось, что её придавливает сверху.

Первые недели в городе были самыми тяжёлыми и самыми одинокими в её жизни — до войны, конечно, до всего, что война потом принесёт. Деревенская девочка, никогда не видевшая ничего больше уездного базара, она терялась тут на каждом шагу. Не умела ездить в трамвае — боялась, что не успеет сойти. Терялась в улицах, не запоминала дороги, плутала. Дивилась витринам, фонарям, асфальту, по которому непривычно стучали подошвы. Городские казались ей все на одно лицо — быстрые, ловкие, занятые, чужие. Они говорили иначе, одевались иначе, смеялись иначе. И Ефросинья, большая, неуклюжая, в материнском платке, чувствовала себя среди них так, будто на ней написано крупными буквами: деревенщина. Ей казалось, все на неё смотрят, все видят её неуместность. И от этого она ещё больше зажималась, ещё больше неловчала.

По ночам, лёжа на узкой койке в общежитии, среди чужих сонных дыханий, она тосковала по дому так, что щемило в груди. По матери, по отцу, по тесной тёплой избе, по лесу, по простору. По тому, чтобы выйти за околицу — и видеть до горизонта, а не упираться взглядом в стену чужого дома. Она вспоминала Дусю на сеновале: «Город не отпускает. Засасывает». И боялась: а вдруг и её так? Вдруг и она станет чужой, городской, отрезанной от дома? Не раз за те первые недели Ефросинья едва не собрала узелок, едва не сбежала обратно — к матери, к отцу, к понятной деревенской жизни. Останавливало одно: стыдно. Отец отпустил, поверил, фельдшер хлопотал, сказал — у девки руки правильные. Сбежать значило их всех подвести. И ещё — где-то глубоко, под страхом и тоской, теплилось упрямое, отцовское: раз взялась — иди до конца. Не для того ты сюда ехала, чтоб назад бечь при первой трудности. И она оставалась. Стискивала зубы и оставалась. И это была её первая большая взрослая победа — не над городом даже, над собственным страхом, над желанием сбежать в привычное. Война потом потребует от неё этой победы сто раз. Но первую она одержала здесь — в чужом городе, на узкой койке, не дав себе сбежать.

А потом город понемногу обжился, перестал быть чужим. Появились знакомые лица, привычные маршруты, своё место в столовой, своя койка у окна. Тоня. Учёба. Больница. Жизнь затянула, закружила, наполнилась делом — и тоска отступила, спряталась куда-то вглубь, осталась тихой нотой, которая будет звучать в Ефросинье всю жизнь: тоска по дому, по лесу, по простору. Но жить она больше не мешала. С нею Ефросинья научилась жить, как научилась жить со многим.

Она шла по улице с тяжёлым узлом вещей и чувствовала себя огромной и неуклюжей среди городских девушек в аккуратных пальто и модных шапочках. Те шли быстро, легко, перебрасываясь словами на ходу, а она тащилась с узлом, в материнском платке, в подшитых валенках, и казалась себе пугалом, забредшим с поля в чужой нарядный мир.

В общежитии на неё посмотрели с любопытством.

— Ты откуда такая?

— Из деревни.

— Видно.

Девчонки захихикали.

Ефросинья улыбнулась будто равнодушно. Хотя внутри всё неприятно сжалось.

Комната была на восьмерых. Узкие железные койки в два ряда, общий стол у окна, под потолком — голая лампочка. Ефросинье досталось место в углу, у самой двери, где дуло, — но ей было всё равно. После избы, где спали вповалку, отдельная койка казалась роскошью.

Вечерами соседки бегали на танцы, красили губы перед маленьким зеркалом, обсуждали артистов и женихов. А Ефросинья сидела над учебниками.

Латынь давалась ей тяжело. Чужие слова не держались в голове, путались, и она переписывала их по сто раз, шевеля губами, пока другие спали. Зато анатомию она понимала почти сразу. Кости. Мышцы. Сосуды. Человеческое тело казалось ей сложным и удивительным механизмом, где всё зачем-то нужно, где нет ничего лишнего, ничего случайного. Она запоминала латинские названия костей легче, чем стихи, потому что за каждым названием была вещь, которую можно потрогать, понять, представить.

Преподаватель однажды остановился возле её стола.

— Хорошо соображаете, товарищ Ефросинья.

Она так смутилась, что покраснели даже уши. Хвалили её редко. Так редко, что похвала пугала её сильнее окрика.

Была среди соседок одна, Тоня, — маленькая, востроносая, бойкая. Сначала она тоже посмеивалась над деревенской, но как-то раз Ефросинья молча, не говоря ни слова, перетаскала за неё все её дежурные вёдра с водой, когда Тоня слегла с жаром. После этого Тоня прониклась и стала единственной, с кем Ефросинья хоть немного сошлась. Тоня учила её, как закалывать волосы по-городскому, как не теряться перед строгой комендантшей, как экономить на обедах, чтобы хватало на тетради. А Ефросинья помогала ей с анатомией и таскала тяжёлое. Так и держались вдвоём.

Настоящая жизнь началась в больнице.

Там всё было другим. Запах карболки. Белые стены. Гулкие коридоры. Тяжёлое дыхание больных. Высокие окна пропускали ровный серый свет, и в этом свете всё казалось чище и строже, чем в жизни.

Некоторые студентки падали в обморок от вида крови. Ефросинья не боялась. Она спокойно держала таз во время операций, меняла повязки, мыла полы после тяжёлых больных. То, от чего других мутило, она делала спокойно и обстоятельно, как привыкла делать любую работу дома.

Старшая медсестра сперва наблюдала за ней настороженно. Была это женщина суровая, немолодая, с поджатыми губами и цепким взглядом, гонявшая практиканток нещадно. Потом начала ставить Ефросинью рядом с самыми тяжёлыми пациентами.

— У тебя руки надёжные, — сказала она однажды. — Такие люди в медицине нужны.

После этих слов Ефросинья весь день ходила будто оглушённая. Никто раньше не говорил, что она нужна. Не «здоровая», не «сильная», не «работящая» — а нужна.

Первого своего спасённого больного она запомнила навсегда.

Старик с воспалением лёгких. Худой. Серый. Кашляющий кровью. Привезли его поздно, родные тянули, лечили дома травами да банками, и в больницу он попал уже почти безнадёжным.

Ночью ему стало хуже.

В палате было душно, окна запотели, лампа под потолком горела тускло-жёлтым светом. За стеной кто-то стонал во сне. Старик начал задыхаться — хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и глаза его наполнялись ужасом.

Врачей рядом не было. Дежурный спал в ординаторской, добудиться его в ту минуту казалось невозможным.

Ефросинья осталась с ним одна.

Она помнила, как холодны были его пальцы. Как он цеплялся за её рукав. Как хрипло шептал:

— Не дай помереть… доченька…

Ей тогда стало страшно по-настоящему. Не крови. Не смерти. А того, что может не успеть.

Она подняла старика, придерживала его тяжёлое тело, посадила повыше, подоткнула подушки, чтобы легче дышалось, растирала грудь, говорила без остановки — лишь бы он слышал человеческий голос, лишь бы не проваливался в темноту. Говорила всё, что приходило в голову: про деревню, про лес, про то, как сходит снег по весне, — глупости, неважно что, лишь бы голос не прерывался.

Когда прибежал врач, старик ещё дышал.

Через неделю он уже сидел на кровати и медленно ел кашу дрожащими руками. Перед выпиской долго искал глазами Ефросинью по палате. А когда увидел — заплакал.

— Спасибо тебе…

Она стояла перед ним в слишком большом белом халате, смущённая, огромная, с покрасневшими руками от работы. И чувствовала внутри тихое, почти болезненное тепло. Будто наконец поняла, зачем живёт.