Глава 3. Большая семья

В доме Тихона Захаровича всё держалось на порядке, которого никто не устанавливал, — он сложился сам, как складывается русло у реки.

Старшей была Дуся. Ефросинья помнила её уже почти взрослой — высокой, статной, с длинной русой косой, за которую заглядывались парни на посиделках. Дуся пела лучше всех в деревне. Когда по вечерам бабы выходили на лавочки и заводили песню, голос Дуси поднимался над всеми — высокий, чистый, такой, что собаки переставали брехать, а старики снимали шапки. Мать говорила про неё: «Эту замуж выдадим — и слава богу. Красивая, работящая. Не пропадёт».

Но Дуся не вышла замуж в деревне. Когда Ефросинье было девять, в Глухово приехала городская родня — двоюродная тётка, державшая в городе маленькую лавку, — и сманила Дусю с собой, в няньки к чужим детям, а там, мол, и пристроится. Мать долго не отпускала, плакала, отец молчал, как всегда. Но в доме было шесть ртов, а земли мало, и лишний рот, ушедший на сторону, означал, что остальным станет чуть легче.

Дуся уехала ранней осенью, на той же телеге, на которой потом, годы спустя, уедет и сама Ефросинья. И Ефросинья навсегда запомнила, как сестра обернулась на повороте дороги, как махнула рукой, как блеснула на солнце русая коса — и всё. Дуся писала редко, приезжала ещё реже. Город забрал её, переделал, отдалил. Замуж она вышла там, за приказчика, и стала городской, чужой, и когда наезжала в деревню — раз в несколько лет, — то была уже не та певунья с косой, а степенная, нарядная женщина, на которую вся деревня сбегалась смотреть, как на диковину.

За Дусей шли братья. Степан — старший, тихий, ласковый, с мягким сердцем. Он не мог смотреть, как режут скотину, отворачивался, бледнел. Отец качал головой: «Не мужик растёт, а красная девица». Но Степан был добрый — самый добрый из всех. Он один в семье жалел всякую тварь: подбирал выпавших из гнезда птенцов, отогревал за пазухой замёрзших котят, плакал, когда подросший телёнок шёл под нож. Ефросинья любила его особенной, защитной любовью — будто чувствовала, что такому в этом жёстком мире придётся тяжело.

Гриша был другой — крепкий, упрямый, с норовом. Он быстро уставал на работе, но не от слабости, а от нетерпения: ему всё хотелось сразу, и когда не выходило, он злился, бросал, уходил. С отцом они то и дело сшибались характерами. Гриша мечтал о городе, о машинах, о большой жизни — деревня была ему тесна. «Сбегу я отсюда», — говорил он Ефросинье по секрету, лёжа на сеновале. И сбежал бы, наверное. Только убежал не в город, а на войну, и не вернулся оттуда долгих шесть лет.

Потом шла сама Ефросинья. Потом — Манька, тоненькая, светлая, красивая, общая баловница. Манька рано поняла, что красива, и пользовалась этим без злого умысла, по-детски: ей всё прощалось, всё доставалось, и она привыкла к этому, как привыкают к хорошей погоде. Ефросинья не завидовала ей — не умела завидовать, — но иногда, глядя, как мать заплетает Маньке ленту в косу или как соседки гладят её по голове, чувствовала что-то тихое и невесёлое. Маньку любили за то, что она красивая. А её, Ефросинью, — за то, что от неё польза. Это была разная любовь. И девочка чувствовала разницу, хоть и не умела назвать.

Младшим был Ванятка — поскрёбыш, поздний, болезненный. Мать тряслась над ним, как над последней искрой. Ванятка часто хворал, и Ефросинья, бывало, ночи напролёт сидела с ним, поила тёплым молоком с мёдом, грела, баюкала. Может, оттуда, с этих ночей у колыбели больного брата, и пошло то, что после привело её в медицину. Она научилась не спать, когда рядом кто-то болеет. Научилась слушать чужое дыхание в темноте и по нему понимать, лучше человеку или хуже.

Зимними вечерами вся семья собиралась в избе. Отец чинил упряжь или точил инструмент. Мать пряла — веретено жужжало ровно, усыпляюще. Дети сидели на полатях, грызли мочёные яблоки, шептались, играли в свои игры. Горела лучина, потом — когда завелись деньги — керосиновая лампа, и тени от неё ходили по бревенчатым стенам, по закопчённому потолку, по лицам. Пахло овчиной, хлебом, дымом. За окном выла метель, а в избе было тепло и тесно, и казалось, что так будет всегда — что этот тёплый, набитый людьми дом вечен, что никто из него никогда не денется.

Но дом пустел. Сначала уехала Дуся. Потом — она сама. Потом война разметала братьев по всей огромной стране. И когда Ефросинья, уже старухой, вспоминала те зимние вечера, у неё всякий раз перехватывало горло. Потому что она знала теперь то, чего не знала тогда: что это и было счастье. Простое, тесное, тёплое, не понимающее себя счастье большой семьи под одной крышей. И что оно, как всё на свете, было дано не навсегда.

Глава 4. Младшие

С младшими — Манькой и Ваняткой — Ефросинья была не просто сестрой. Была второй матерью.

Так уж выходило в больших крестьянских семьях: старшие нянчили младших, мать разрывалась между домом, полем и хозяйством, и присмотр за маленькими ложился на тех, кто постарше. Дуся нянчила Степана и Гришу, потом уехала. Ефросинья нянчила Маньку и Ванятку. И если за Манькой ходить было легко — та росла сама, ладная, здоровая, всеобщая любимица, — то Ванятка достался ей тяжёлым крестом и тяжёлой любовью.

Манька была светом дома. Тоненькая, золотоволосая, с большими светлыми глазами, она с младенчества притягивала к себе всё тепло, всю ласку, всё любование. Её баловали, ей прощали, ею гордились. И, что удивительно, она не выросла от этого ни злой, ни заносчивой — была добрая, смешливая, лёгкая, как солнечный зайчик. Просто такая уж уродилась — для радости, не для тягот. Ефросинья любила её особой любовью — без зависти, с какой-то почти материнской нежностью и грустью. Заплетала ей косы, шила нехитрые обновки, защищала от подзатыльников, когда та набедокурит. И когда соседки, глядя на двух сестёр рядом — большую тёмную Ефросинью и тоненькую светлую Маньку, — вздыхали: «Одной всё, другой ничего», — Ефросинья делала вид, что не слышит. Она не обижалась на Маньку. Манька была не виновата, что красивая. Как и сама Ефросинья не виновата, что нет.

Манька рано вышла замуж — за хорошего парня из соседнего села, по любви, как в песне. Война разлучила их — мужа забрали, — но он вернулся, израненный, но живой, один из немногих. И зажили они потом, нарожали детей, и Манька, та самая порхающая Манька, оказалась крепкой, верной женой и доброй матерью. Война и её обтесала, состарила раньше срока, но не сломала. Светлые уродились на свете не только для лёгкой доли — иные и тяжесть несут легче, чем угрюмые, потому что в них больше света. Так Ефросинья под старость и думала про сестру. И всю жизнь они с Манькой держались друг друга — не так близко, как с Гришей или Нюрой, но тепло, по-родственному, через письма да редкие встречи.

А Ванятка — Ванятка был её болью и её первой школой милосердия.

Он родился последним, поскрёбышем, поздним и слабым. Болел постоянно — то горло, то грудь, то живот. Мать тряслась над ним, но матери было некогда — хозяйство, остальные дети, поле. И выхаживать Ванятку в его бесконечных хворях досталось Ефросинье. Это она сидела ночами у его колыбели, у его постели, когда он горел в жару. Это она поила его тёплым молоком с мёдом, ставила компрессы, растирала, баюкала, рассказывала сказки, чтобы отвлечь от боли. Это она научилась — раньше всякого училища, раньше больницы — слушать в темноте чужое дыхание и по нему понимать, лучше человеку или хуже. Научилась не спать, когда рядом кто-то страдает. Научилась тому страшному, выматывающему бдению у постели больного, которое потом, на войне и в госпитале, станет её ремеслом.

Однажды — Ванятке было года три, а Ефросинье лет десять — он заболел так тяжело, что думали, не выживет. Горел, задыхался, бредил. Фельдшер был далеко, в непогоду не доехать. Мать, обессилев, заплакала, опустила руки — а это было страшнее всего, потому что мать никогда не плакала и не опускала рук. И тогда Ефросинья, девчонка, всю ночь не отходила от брата. Делала всё, что знала, что подсказывало чутьё: поила, обтирала, держала вертикально, чтоб легче дышалось, говорила, говорила без умолку, лишь бы он слышал живой голос, лишь бы держался за него, не уходил. К утру Ванятке полегчало. Жар спал. Он открыл глаза, посмотрел осмысленно, попросил пить. И Ефросинья, десятилетняя, почувствовала тогда — впервые в жизни — ту ни с чем не сравнимую радость, ради которой потом проживёт всю свою жизнь: радость вырванной у смерти жизни. Радость спасения.

Много лет спустя, в голодном сорок седьмом, выхаживая от воспаления лёгких собственную дочь Надежду, она вспомнит эту ночь. И поймёт, что всё началось тогда — у колыбели больного брата, в глуховской избе, под зимнюю метель. Что спасать она научилась раньше, чем читать. Что это было в ней всегда — врождённое, или вымоленное, или переданное от матери с её неустанными руками, — это умение и эта потребность: не дать угаснуть живому.

Ванятка выжил, выправился, окреп. Войну, как уже сказано, пережил в тылу, подростком тянул хозяйство наравне со взрослыми. После — отслужил, выучился, уехал в город, стал хорошим мастером, обзавёлся семьёй. И до старости, при встречах, при письмах, относился к Ефросинье с каким-то особым, нежным почтением — не как к сестре, а как ко второй матери. Раз, уже взрослым, сказал ей: «Ты ж меня, Фрося, столько раз с того света таскала, что я тебе жизнью обязан. Не раз — много раз». И Ефросинья отмахнулась, как всегда отмахивалась от благодарности. Но в душе у неё было тепло. Потому что это была правда. Ванятка был первый, кого она спасла. Первый из многих-многих за всю её долгую жизнь.

Так и вышло, что ещё девочкой, в родном доме, Ефросинья выучилась главному своему делу. Деревня дала ей силу и терпение. Отец — твёрдость и верный глаз. Мать — понимание любви как заботы. А Ванятка, болезненный младший брат, — первое в жизни знание о том, что человека можно вырвать у смерти, если не спать, не сдаваться и быть рядом до конца. С этим знанием она и пошла потом по жизни. С ним и прожила её всю.