Глава 2. Охота

В лес отец всегда уходил затемно.

Дом ещё спал, только печь тихо потрескивала в углу, а за окнами стояла густая зимняя темнота. Мать ворочалась под тулупом и сонно ворчала:

— Опять девку потащишь…

Отец ничего не отвечал.

Ефросинья уже натягивала валенки.

На улице мороз хватал за лицо сразу. Воздух был таким холодным, что тяжело дышалось. Над крышами стоял сизый дым, а снег скрипел под ногами, будто ломалось тонкое стекло. Звёзды над лесом висели крупные, колючие, и казалось, до них рукой подать.

Они шли молча.

Отец впереди. Ефросинья следом, стараясь попадать точно в его следы. Снег был глубокий, нетронутый, и идти приходилось след в след, иначе проваливаешься по колено.

Лес встречал их тишиной.

Высокие сосны уходили вверх чёрными стволами. Где-то далеко стучал дятел. Иногда с веток тяжело падал снег — мягко, без звука, как будто лес вздыхал во сне. Под кронами было сумрачно и тихо, и в этой тишине каждый собственный шаг казался слишком громким.

Ефросинья любила эти часы больше любых праздников.

В лесу всё было честным.

Никому не было дела до её внешности. До того, что она слишком сильная для девушки. Слишком громко смеётся. Слишком широко шагает. Здесь важно было другое: кто внимательнее, кто терпеливее, кто умеет не бояться. Лес не спрашивал, красива ли ты. Лес спрашивал, умеешь ли ты слушать.

Отец учил её замечать следы.

Показывал:

— Заяц.

— Лиса прошла.

— Волк.

Она сначала ничего не видела. Снег и снег. Потом научилась различать примятый снег, царапины на коре, сломанную ветку, жёлтое пятнышко там, где зверь остановился. Отец показывал, как по глубине следа понять, спешил зверь или шёл спокойно; как по обкусанным веткам узнать, что здесь кормился лось; как по тонкой строчке следов прочесть всю ночную жизнь поляны.

Мир постепенно становился больше.

Раньше лес был для неё просто стеной деревьев. Теперь он раскрывался, как книга, которую она только-только научилась читать. И чем больше она читала, тем понятнее становилось, как мало она ещё знает.

Оленя они встретили под вечер.

Солнце уже садилось, окрашивая снег розовым светом. Воздух стал синим, холодным, неподвижным. На западе, между чёрных стволов, догорала узкая красная полоса, и от этого тени на снегу казались синими, почти лиловыми.

Отец вдруг поднял руку: стой.

Ефросинья замерла.

Внизу, у оврага, стоял молодой олень. Красивый. Тонконогий. С настороженными ушами. Из ноздрей шёл белый пар. Он стоял неподвижно, повернув голову, и в наступающих сумерках казался почти ненастоящим — вырезанным из сумерек, из синего снега, из тишины.

Отец медленно снял ружьё с плеча и протянул ей.

— Стреляй.

У Ефросиньи пересохло во рту.

Она подняла ружьё. Прицелилась. Олень смотрел прямо в их сторону. Тёплый, живой, дышащий комок жизни на белом снегу.

И вдруг ей стало страшно.

Не выстрела. Не крови. А того, что сейчас этот живой, красивый зверь упадёт в снег — и больше никогда не встанет. Что его глаза, в которых сейчас отражается закат, погаснут от одного движения её пальца.

Она медленно опустила ружьё.

Отец долго смотрел на неё. Потом тоже убрал ружьё за спину. Олень постоял ещё секунду и легко, без всякого усилия, исчез между деревьями — будто его и не было.

Некоторое время они шли молча.

Сумерки густели. Снег под ногами темнел. Ефросинья уже ждала упрёка — за пропавший выстрел, за слабость, за бабью жалость.

Но отец вдруг сказал:

— Это хорошо.

Она удивлённо подняла голову:

— Что?

— Что сердце живое.

Он помолчал. Потом тихо добавил:

— Убить каждый сможет. Не каждый потом помнить будет.

Эти слова Ефросинья запомнила на всю жизнь. Тогда она ещё не знала, как часто ей придётся их вспоминать — и как дорого будет стоить каждое такое решение.

Весной в деревне случилась беда.

Сын соседки, Петька, полез на старую мельницу и сорвался вниз. Мельница давно стояла заброшенная, на отшибе, у самой воды — чёрная, перекошенная, с обломанным крылом и провалившейся крышей. Туда лазили все мальчишки на спор, и взрослые сто раз обещали её снести, да всё было недосуг.

Крик услышали почти все.

Когда Ефросинья прибежала, возле мельницы уже собралась толпа. Женщины ахали, кто-то ругался, дети ревели от страха. Пахло талой землёй и тиной от реки.

Петька лежал в грязи бледный как мел.

Нога была вывернута страшно, кость торчала наружу. Мужики мялись рядом, не зная что делать. А Петька кричал так, что мороз шёл по коже, — высоко, по-заячьи, без передышки.

Ефросинья сама не поняла, как оказалась возле него.

— Воду! — резко крикнула она. — Чистую тряпку несите!

Люди вдруг зашевелились. До этого все стояли, как замороженные, а тут будто кто-то снял заклятие.

Петька хватал её за рукав:

— Фроська… больно…

— Знаю, — сказала она тихо, опускаясь рядом в мокрую грязь.

Руки у неё дрожали. Но голова почему-то оставалась спокойной. Будто кто-то другой, спокойный и умелый, встал у неё за спиной и подсказывал, что делать.

Она разорвала подол старого платья, перетянула ногу выше раны и крепко прижала ткань к крови. Запах был тяжёлый — железом, грязью и потом. Многих мутило, кто-то отвернулся, кого-то рвало у плетня. А Ефросинья смотрела только на Петькино лицо. Лишь бы не потерял сознание. Лишь бы дышал.

Когда прибежал фельдшер — старый, в потёртом пальто, с обтрёпанным саквояжем, — Ефросинья уже вся была в крови. Старик быстро глянул на повязку, на туго перетянутую ногу, на спокойные, хоть и дрожащие руки девочки. Внимательно посмотрел на неё и сказал матери:

— У девки вашей руки правильные. Ей бы в медицину.

Мать только устало вздохнула:

— Да какая медицина… Работать кто будет.

Но Ефросинья той ночью долго не спала. Сидела у окна. Слушала, как шумит весенний дождь, как капает с крыши, как ворочается во сне Манька. И смотрела на свои ладони — большие, грубые, испачканные чужой кровью, которую так и не удалось до конца отмыть в холодной колодезной воде.

Впервые в жизни ей показалось, что эти руки нужны не только для тяжёлой работы.

Петька выжил. Нога срослась криво, он на всю жизнь остался хромым, но ходил, работал, потом женился. И всякий раз, встречая Ефросинью на улице, неловко кивал ей — как кивают человеку, которому должен что-то такое, чего не вернёшь.