Часть первая. Деревня

Глава 1. Деревня

Ефросинья родилась ранней весной, когда снег в деревне уже почернел от золы и дыма, а на реке ещё стоял тяжёлый серый лёд. Дороги раскисли, по дворам текли ручьи, куры бродили по грязи, сердито поджимая лапы, а ветер тянул от леса сыростью и талой водой.

Деревня называлась Глухово и стояла на низком берегу реки, в стороне от большой дороги, будто кто-то однажды обронил её здесь и забыл. Полтора десятка дворов жались друг к другу вдоль одной кривой улицы, что весной превращалась в чёрное месиво, а летом высыхала до серой растрескавшейся корки. За огородами начинался пологий спуск к воде, дальше — заливные луга, а ещё дальше, тёмной стеной до самого горизонта, стоял лес. Лес был старше деревни, старше людей, старше всего, что Ефросинья могла себе представить. Он отнимал у зимнего неба половину света и возвращал по весне запах хвои, прелой листвы и чего-то ещё — холодного, древнего, без названия.

Мать потом говорила:

— Намучилась я с тобой. Орала так, будто с жизнью сразу спорить начала.

Дом у них был старый, тёплый, с низкими потолками и закопчённой печью. Брёвна за полвека потемнели до черноты, в углах проступал мох, а пол скрипел в трёх местах так, что Ефросинья с закрытыми глазами могла сказать, кто куда идёт. По ночам в избе пахло хлебом, овчиной, дымом и молоком. Зимой окна покрывались толстым узором инея, и маленькая Ефросинья любила разглядывать ледяные ветки на стекле, пока мать растапливала печь. Она дышала на стекло, протаивала кружок и смотрела сквозь него на белый двор, на покосившийся плетень, на колодезный журавль, торчащий в небо, как сухая чёрная рука.

Семья была большая — шестеро детей.

Жили тесно. За столом сидели плечом к плечу, зимой сушили валенки прямо у печи, а по вечерам младшие засыпали вповалку под старым тулупом. Места не хватало никому и хватало всем — так уж было заведено. Старшая, Дуся, рано ушла в город в няньки. Потом шли два брата-погодка, Степан и Гриша, оба в отца — молчаливые, жилистые. Потом сама Ефросинья. Потом тихая красивая Манька, младшая сестра, на которую заглядывались уже в пятнадцать. И самый меньшой, Ванятка, поскрёбыш, общий любимец.

Работы хватало всегда.

Летом деревня гудела с рассвета. Скрипели телеги, мычали коровы, женщины перекликались через заборы. Воздух пах нагретой травой, навозом, дымом бань и свежескошенным сеном. К полудню над лугами стояло дрожащее марево, в траве трещали кузнечики, и казалось, что лето это будет всегда — что зимы никогда и не было.

Зимой всё становилось тише.

Снег лежал высокими сугробами. По ночам выли собаки. А лес за деревней стоял чёрный, огромный и будто живой. В короткие зимние дни солнце едва поднималось над лесом, висело низко, красное, и снова падало за деревья, а потом наступала длинная синяя ночь, и в окнах изб дрожали жёлтые огоньки лучин и керосиновых ламп.

Ефросинья росла крупной девочкой.

К двенадцати годам была выше многих взрослых женщин. Плечистая, сильная, с большими ладонями и широким лицом. Волосы густые, тёмные, тяжёлой косой лежали на спине. Она могла поднять мешок с зерном, который мужики поднимали вдвоём, могла одна докатить полную бочку от колодца до бани, и соседки, глядя на неё, качали головами не то с уважением, не то с жалостью.

— Эх, Фроська… тебе бы мужиком родиться.

Она делала вид, что не слышит.

Хотя иногда по вечерам всё-таки украдкой смотрела в мутное зеркало возле печки. На младшую сестру — тонкую, светлоглазую, красивую. Потом на себя. И быстро отворачивалась. В зеркале отражалось чужое, как ей казалось, лицо: тяжёлый подбородок, широкие скулы, серьёзные тёмные глаза. Лицо человека, рождённого для работы, а не для того, чтобы на него любовались.

Некогда было о таком думать.

С утра — колодец. Потом огород. Потом стирка. Козу отвязать. Младших накормить. Картошку перебрать. День расходился на сотню мелких дел, и каждое надо было сделать, потому что если не она, то кто же. Руки у неё с детства были в трещинах и царапинах. Зимой кожа на костяшках лопалась от холода и щёлока, мать мазала ей руки гусиным жиром, а наутро всё начиналось заново.

Но жаловаться Ефросинья не умела.

Мать была ей и наукой, и загадкой. Звали её Прасковья — тёзка, как потом окажется, той вдовы, на которой женится Гриша, будто судьба любила повторять имена. Невысокая, жилистая, неутомимая, она тянула на себе весь дом — шестерых детей, мужа, хозяйство, — и тянула молча, без жалоб, как тянули все деревенские бабы, не знавшие иной доли. Руки у неё не останавливались никогда: то у печи, то за прялкой, то с шитьём, то с тестом, то с ребёнком на руках. Ефросинья не помнила, чтобы мать когда-нибудь просто сидела без дела. Даже разговаривая, даже отдыхая, она что-нибудь да делала руками.

Ласковой мать не была — некогда было ласкать, да и не принято. Любовь свою она показывала иначе: лишним куском, заштопанной к холодам одёжкой, гусиным жиром на потрескавшихся детских руках, тем, что в самые голодные годы у детей всегда был хоть какой хлеб, пусть сама недоедала. Ефросинья переняла у неё это понимание любви — не словом, а делом, не лаской, а заботой. И всю жизнь любила потом так же — кормя, выхаживая, штопая, спасая. Не умея сказать «люблю», но умея сделать всё, чтобы тому, кого любишь, было теплее, сытнее, легче.

Только раз Ефросинья видела мать праздной — и то была не праздность, а горе. Когда пришла похоронка на Степана. Тогда мать села на лавку и просидела, не двигаясь, целый день, сложив на коленях свои вечно занятые руки. И эти неподвижные, опустевшие руки были страшнее любого крика. А наутро мать встала и снова взялась за дело — потому что иначе не умела, потому что в работе было спасение, единственное, какое она знала. И в этом она тоже была как дочь. Или дочь — как она.

Больше всего на свете Ефросинья любила ходить с отцом в лес.

Отец был человеком молчаливым. Высокий, сутуловатый, с густой тёмной бородой и тяжёлым взглядом. От него всегда пахло табаком, морозом и сырым деревом. Звали его Тихон Захарович, и в деревне это имя произносили с уважением, чуть понизив голос, — так говорят о людях, которые знают что-то, чего не знают остальные.

Он был хорошим охотником.

Зверя чувствовал будто заранее. Мог часами идти по следу молча, внимательно глядя под ноги, и никогда не стрелял зря. Он не любил пустых разговоров и пустых выстрелов одинаково. «Зря убитый зверь, — говорил он, — это грех, который потом сам тебя найдёт».

Сыновей он с собой почти не брал.

Старший, Степан, боялся крови. Средний, Гриша, быстро уставал и начинал ныть. Ванятка ещё был ребёнком. А Ефросинья шла рядом спокойно и внимательно слушала. Она не спрашивала лишнего, не топала, не пугала зверя. Отец это заметил рано — раньше, чем сама Ефросинья поняла, что в ней есть что-то особенное.

Поэтому первое ружьё он дал именно ей.

Было морозное зимнее утро. Небо ещё только начинало сереть, снег под ногами скрипел резко и сухо. Деревья стояли белые, неподвижные, будто вырезанные изо льда. Дыхание оседало инеем на воротнике, ресницы слипались от мороза, и весь мир был чёрно-белым, как старая фотография.

Отец остановился на краю поляны и молча протянул ей старую одностволку.

Ружьё оказалось тяжёлым.

Металл был холодный, почти обжигающий ладони. Приклад, отполированный десятками лет, лёг в руки так, будто был сделан под неё.

— Не балуйся только, — сказал отец. — Ружьё дураков не любит.

Ефросинья серьёзно кивнула.

Он поставил на пень пустую жестяную банку и отошёл чуть в сторону.

— Спокойно целься. Не дёргайся.

Она подняла ружьё.

Сердце стучало так громко, что казалось — слышно в лесу. Мушка плясала перед глазами, банка то приближалась, то уплывала. Ефросинья задержала дыхание, как он учил, и медленно повела пальцем.

Палец лёг на курок.

Выстрел ударил резко, оглушительно. Плечо обожгло отдачей. Над поляной взлетела стая снегирей, и с ближней ветки тяжело осыпался снег.

Банка слетела с пня и покатилась по снегу.

Ефросинья от неожиданности сама чуть не села в сугроб.

Отец посмотрел сначала на банку, потом на неё. И вдруг едва заметно улыбнулся.

— Глаз хороший, — тихо сказал он. — Это редкость.

Она тогда ничего не ответила.

Только почувствовала внутри странное тёплое чувство. Будто впервые в жизни сделала что-то правильно. И отец это увидел.

Домой возвращались уже засветло. Снег розовел под низким солнцем, дым над деревней стоял прямыми столбами — к морозу. Отец нёс ружьё, Ефросинья шла следом, попадая в его следы, и впервые в жизни ей не хотелось, чтобы дорога кончалась.