Глава 3. Семейный ужин

«Самая страшная ловушка – собственное счастье.»

ᛋᚲᚨᛋᛏᛁᛖ ᛋᛏᚱᚨᛋᚾᚨᛃᚨ ᛚᛟᚹᚢᛋᚲᚨ

***

Василий Петрович, пятьдесят восемь лет, охранник морга при районной больнице. До пенсии два года, три месяца и семь дней – считал каждый. Тридцать лет среди мертвых научили его одному: покойники – самая спокойная компания. Не жалуются, не просят повышения, не устраивают корпоративы.

Канун Нового года. Молодые охранники отпросились – дети, жены, праздники. Василий не возражал. Жена умерла три года назад. Рак. Дети далеко – дочь в Германии, сын в Питере. Звонят на праздники, шлют деньги. Хорошие дети. Далекие.

Допил остывший чай, проверил мониторы. Камеры показывали пустые коридоры, ряды холодильников. Все тихо. Как всегда.

В 23:15 услышал стук.

Сначала подумал – трубы. Старое здание, зимой металл сжимается. Но стук повторился. Ритмичный. Из седьмой камеры.

Седьмая должна быть пустой.

Василий встал, суставы хрустнули. Взял фонарик – свет в холодильной барахлил уже месяц, а электрик придет только после праздников.

Коридор встретил холодом и запахом формалина. Под ногами поскрипывал линолеум, стертый до дыр. На стене – график дежурств и выцветший плакат «Мойте руки».

Камера номер семь. Дверца приоткрыта.

Не должна быть.

Василий потянул за ручку. Изнутри ударил холод – не обычный холод морозилки. Другой. Живой. Как будто кто-то дышал стужей.

На каталке сидел Дед Мороз.

Настоящий. Красный тулуп, белая борода, мешок с подарками. Только глаза… глаза были слишком старые. Древние.

– Хо-хо-хо, Василий! – голос звучал как скрип снега под ногами. – Поздно работаешь!

– Откуда вы знаете…

– Я всех знаю, Вася. Всех и всё. – Дед Мороз спрыгнул с каталки. Легко, как молодой. – И все твои Новые годы помню. Особенно тот. Последний счастливый.

Василий отступил. Спина уперлась в холодную стену.

– Какой?

– Восемьдесят девятый. Помнишь? Оливье на кухне, «Голубой огонек» по телевизору. Маша в новом платье – сама сшила, всю ночь строчила. А ты подарил ей сережки. Копил три месяца.

Память ударила под дых. Да, было. Всё было. Последний год перед диагнозом. Последний год, когда они были просто счастливы.

– Хочешь вернуться? – Дед протянул руку. В ладони – снежный шар. – Посмотри.

Василий взял шар. Внутри, за кружащимися снежинками – их дом. Маленькая двушка в хрущевке. На кухне горит свет. Силуэты в окне.

– Встряхни, – прошептал Дед.

Василий встряхнул.

Снежинки закружились быстрее. И за ними… Маша. Молодая, здоровая, в том самом платье. Накрывает на стол. Поправляет прическу. Смотрит на часы – ждет его с работы.

– Это невозможно, – прохрипел Василий.

– В мою ночь возможно всё. Любое желание. Любая мечта. Нужно только… согласиться.

В шаре Маша подошла к окну. Помахала рукой. Но что-то было не так. Улыбка – слишком широкая. Глаза – слишком темные. Как провалы.

– Это не она, – прошептал Василий.

– Конечно она! – Дед Мороз улыбнулся. Зубы блеснули, как осколки льда. – Просто… улучшенная версия. Без боли. Без болезни. Без смерти. Разве не этого ты хотел?

Холод начался с пальцев. Там, где кожа касалась стекла. Поднимался по рукам, сковывал суставы. Василий попытался отпустить шар – не смог. Пальцы примерзли.

– Что вы делаете?

– Дарю подарок, – голос Деда стал ниже, грубее. – Вечность в одном счастливом мгновении. Лучшее, что может предложить Корочун старому одинокому человеку.

В шаре картинка менялась. Теперь там был не просто дом – вся жизнь Василия. Но вывернутая наизнанку. Свадьба, где невеста плачет черными слезами. Рождение дочери с пустыми глазницами. Похороны жены, которая машет из гроба.

Счастье, ставшее кошмаром. Воспоминания, превращенные в ловушку.

Холод добрался до сердца.

– Хо-хо-хо, – прохрипел Корочун. – С Новым годом, Василий. С новым. И последним.

Утром дежурный врач нашел ледяную статую в седьмой камере. В руках – снежный шар с черным снегом внутри. На лице – улыбка человека, увидевшего свое счастье. И понявшего, что счастье может быть хуже любого кошмара.

На бирке у ноги написали: «Неизвестный. Причина смерти – переохлаждение.»

Никто не заметил, что борода у трупа была слишком белой.

***

Перевернутая усадьба висела в воздухе как пьяный сон. Дым из труб тек вниз водопадом сажи, снег падал вверх, собираясь в черные тучи под фундаментом. На крыше – теперь внизу – виднелись следы. Чьи-то. Много.

– Гравитация сломалась, – констатировал Лазарь. – Или архитектор был упоротый.

– В Нави всё упоротое, – Степаныч нервно теребил флягу. – Особенно если Корочун постарался.

Чем ближе они подходили, тем сильнее становилось ощущение неправильности. Воздух загустел, как кисель. Каждый шаг давался с трудом, словно они шли против течения невидимой реки.

И музыка. Тихая, едва различимая.

– Слышите? – Лазарь остановился.

– Что? – Гордей напрягся, взводя курки.

– Вивальди. «Зима». Дед всегда включал перед сном.

Мелодия лилась откуда-то изнутри дома. Красивая, знакомая до боли. Но искаженная – словно пластинку проигрывали на неправильной скорости.

– В Нави не должно быть музыки живых, – Степаныч попятился. – Это морок. Чистой воды морок.

– А пахнет как дома, – Лазарь принюхался. – Хвоя. Мандарины. Мамин пирог с яблоками.

– Какой на хрен пирог?! – рявкнул Степаныч. – Очнись! Тут только смерть пахнет!

Но братья уже не слушали. Запахи детства обволакивали, тянули вперед. К дому. К теплу. К деду.

Гордей тряхнул головой.

– Медальон греется. Сильно.

– Это защита, – прохрипел Степаныч. – Держитесь за неё. И вообще – слушайте старших! Корочун, он… он не просто монстр. Он почти ровесник Черному Владыке.

– И чем опасен? – Лазарь проверил Глоки. Патроны на месте, но металл покрылся инеем. Опять.

– Искажением. Берет самое лучшее и делает худшим. Счастливое воспоминание становится кошмаром. Любовь – ненавистью. Правда – ложью.

– Звучит как моя бывшая, – хмыкнул Лазарь.

– Не шути с этим! – Степаныч схватил его за плечо. – Корочун питается искажением. Чем счастливее воспоминание, тем больше боли он может из него выжать.

– Как его победить? – деловито спросил Гордей.

– Никак. Только сбежать. Или… – проводник замялся.

– Что?

– Или найти якорь. То, что он не может исказить.

– Например?

– Свежая боль. Она всегда настоящая. Нельзя сделать хуже то, что уже максимально плохо.

Лазарь вдруг дернулся, стянул перчатку.

– Блин.

Ноготь на мизинце треснул. Не просто треснул – раскололся, как ледышка. Под ним вместо розовой кожи просвечивал лед. Прозрачный, с голубыми прожилками.

– Красиво, – прошептал Лазарь. И тут же добавил: – Шучу! Всё норм! Просто… ноготь.

– Док, это не просто ноготь, – Гордей подошел ближе. – Это прогрессирует.

– Я в курсе. Но сейчас не время паниковать. Дед там, – он кивнул на дом. – Один. С психом древним.

– Если это вообще дед, – мрачно добавил Степаныч.

Они дошли до крыльца. Вернее, до того, что было крыльцом. Сейчас оно торчало вверх, как сломанный зуб. Дверь открыта – темный провал в никуда.

– Ловушка, – констатировал Гордей.

– Конечно ловушка, – согласился Лазарь. – Но других вариантов нет.

Он шагнул на стену дома. Нога встала твердо – гравитация послушно перевернулась. Теперь стена была полом, а земля – стеной.

– Прикольно! – Лазарь подпрыгнул. – Как в «Начале»! Я Ди Каприо!

– Док, ты невыносим.

– Да, да. Пошли. Дед ждет.

Они вошли в дом.

***

Внутри пахло детством.

Не метафорически – буквально. Каждый запах бил по памяти, вытаскивая воспоминания. Хвоя с морозом. Ванильное тесто. Мандариновая кожура. Воск свечей.

В прихожей всё было наоборот, но правильно. Они шли по потолку, а внизу – люстра росла из пола как хрустальный куст. На вешалке вверх ногами – красный тулуп деда. Но весь в черном инее, словно его окунули в деготь.

– Не трогайте ничего, – предупредил Степаныч. – Вообще ничего.

На стенах – фотографии. Семейные. Только вот люди на них двигались. Поворачивали головы вслед гостям. Махали руками. Улыбались слишком широко.

– У-у-у. Жутко, – пробормотал Лазарь.

У комода стояли валенки. Детские. Синие – Гордея, красные – Лазаря.

– Откуда… – Гордей замер. – Мы их выбросили двадцать лет назад.

– Корочун ничего не забывает, – Степаныч озирался. – Он коллекционирует. Воспоминания, эмоции, боль. Всё собирает.

Из гостиной донесся голос. Теплый, родной, с хрипотцой от возраста.

– Дорогие мои! Ну наконец-то! Заждался я вас!

Братья рванули вперед. И замерли на пороге.

За накрытым столом сидел Дед Мороз. Их дед. В домашнем свитере с оленями, в очках на кончике носа. Борода аккуратно расчесана, глаза добрые, руки – те самые руки, которые учили их кататься на лыжах – перебирают мандарины.

– Дед? – голос Лазаря дрогнул.

– А кто же еще? – старик поднялся, раскрыл объятия. – Иди сюда, внучек!

Лазарь шагнул вперед.

– Стой! – Степаныч вцепился в его плечо. – Понюхай воздух! Внимательно!

Лазарь принюхался. Хвоя, мандарины, свечи… и под всем этим – едва уловимый запах. Сладковатый. Приторный.

Гниль.

– Садитесь, садитесь! – дед засуетился. – Я стол накрыл. Всё ваше любимое! Оливье, селедка под шубой, утка с яблоками!

Стол действительно ломился от еды. Тарелки, салатники, графины. Пар поднимался от горячего. Всё как на настоящий Новый год.

Слишком настоящий.

– Спасибо. Мы не голодны, – Гордей остался стоять.

– Да бросьте! – дед налил чай из самовара. Того самого, который сломался десять лет назад. – Когда это Морозовы от еды отказывались?

– Чайку? – он протянул стакан Лазарю.

Младший брат взял машинально. И дернулся – стакан был теплый. Но не просто теплый. Живой. Пульсировал в ладони, как чье-то сердце.

– Что-то не так? – дед наклонил голову. Чуть дальше, чем может человек.

– Стакан… липкий.

– Это от меда, мальчик мой. Я подсластил, как ты любишь.

Но это был не мед. Стакан дышал. Лазарь поставил его на стол, незаметно вытер ладонь о джинсы. Поймал взгляд Гордея – тот тоже заметил. Его чашка тоже двигалась в такт чьему-то пульсу.

– Я пас, – буркнул из угла Степаныч. – У меня диета.

– Какая диета? – дед рассмеялся. Смех был почти правильный. Почти. – Ты ж мертвый, друг мой!

– Вот именно. А мертвые еду живых не жрут. Особенно в Нави.

– Не порти детям праздник!

– Это вы им праздник портите. Классика жанра – пряничный домик для Гензеля и Гретель.

Дед нахмурился. На секунду – только на секунду – его лицо дрогнуло. Словно маска съехала.

– Ну что ж вы не едите? – он повернулся к братьям. – Я так старался. Всё как вы любите!

– Спасибо, дед, – Гордей сел на стул. Дерево скрипнуло жалобно. – Лучше расскажи, как ты тут оказался.

– Ах, это! – дед всплеснул руками. – Длинная история! Но сначала – покушайте! Помните, как я учил? День начинается с…

– С порядка, – закончили братья хором.

– Точно! – дед просиял. – А порядок начинается с хорошего завтрака! Или ужина. Или… какое сейчас время суток? В этой дыре не разберешь!

Он засмеялся. И братья поняли – что-то не так с этим смехом. Слишком долгий. Слишком механический.

– Дед, – Лазарь наклонился вперед. – Ты помнишь, как учил нас кататься на коньках?

– Конечно! На пруду за домом! Вы всё падали, падали…

– И что ты говорил?