Глава 3

– Да, Ирина Константиновна, я думаю, что, как минимум, на две недели. Но я сообщу, когда вернусь, – говорила Карина в трубку.

Она держала её у уха плечом, руки были заняты сбором рюкзачка. Тяжёлую сумку она себе не могла позволить, поскольку её план нищенской кочёвки по Швеции предполагал кочевые принципы багажа: минимализм и функциональность.

У них в «Гермесе» была сотрудница, пребывающая в счастливом браке с натуральным бедуином. Так вот, она говорила им их принцип: у бедуина должно быть столько вещей, сколько может нести один верблюд. Отец Карины тоже говорил что-то подобное, только про оленей. Оленя у Карины не было, придётся обойтись собственным горбом.

– Да, в принципе без проблем, – беспечно ответила Ирина Константиновна. – Сейчас у нас ничего со Скандинавией не намечается. Но я буду иметь в виду.

Карина загрустила, хотя не подала виду и тепло попрощалась с начальницей. Обычно люди радуются, когда им дают отпуск на работе, но здесь был особый случай. Для начала, стоит сказать, что это был не совсем отпуск, потому что Карина работала в «Гермесе» по договору подряда, а значит, у неё вообще не было рабочего дня, как такового. Оплата её труда производилась по проектам. Но вообще Ирина Константиновна с большим трудом и с очень большой неохотой отпускала своих сотрудников куда-то, откуда она не сможет их быстро достать.

Её умение выдёргивать подчинённых из законного отпуска с целью навесить на них какой-нибудь внеочередной суперсрочный контракт было притчей во языцех. Ирина Константиновна никогда не отказывалась от контракта, который сулил ей хороший барыш. И, конечно же, она никогда не обращала внимания на такие мелочи, как отсутствие необходимого сотрудника в зоне действия сети. Её умению находить людей в любой точке земного шара позавидовала бы любая правительственная разведка. Наверное, в неё ещё не умер профессиональный шпион.

Некоторые девочки рассказывали жуткие истории про то, как она доставала их на пляже, в сибирской глуши или в свадебном путешествии. Причём, она была столь щедра и убедительна, что отказать ей было ну совершенно невозможно.

Карину же она отпустила с легкостью. Даже не спросила, куда та уезжает, хотя обычно долго пытала девочек, будут ли они на связи и насколько быстро смогут вернуться в случае необходимости. А это кое о чём говорило.

Карине снова ненамеренно, но оттого не менее больно и обидно показали, что она не настолько уж и ценный специалист для переводческого агентства. И это при том, что в «Гермесе» ей подворачивались контракты чаще, чем во всех остальных вместе взятых агентствах, в которых она числилась.

Это было ещё одним подтверждением её правоты в необходимости менять работу. Дальше так продолжаться не могло. Да, Карина горела мечтой заниматься Скандинавией, её историей, её языками, она была заворожена этой культурой, но не всем мечтам суждено сбыться. Она сделала всё, что могла. Ей пора повзрослеть, вернуться в реальность и начать взаправду помогать своей семье, потому что больше им помочь было некому.

Карина с улыбкой вспомнила о своих родителях. Она ни единой секунды не злилась на них за то, что они так тянут из неё ресурсы. Во-первых, у них не было выхода, а во-вторых, они сами отдали ей всё, что у них было, и даже то, чего не было. И главным их даром была их любовь, тёплая и уютная. Помощь им была чем-то самим собой разумеющимся.

Карина никогда не понимала тех знакомых, у которых были плохие отношения с родителями, она просто не знала, что такое бывает. Истории, рассказанные и услышанные ею когда-то в беседах, иногда просто поражали. Пусть она не сомневалась в искренности рассказчиков, ей действительно не верилось, что родные люди могут быть жестоки к собственном детям. Так бывает, когда такого в её реальности просто не могло быть.

История её семьи была довольно интересной хотя бы потому, что семья эта существовала не благодаря, а вопреки. Её отец, Ёгор, родился в одной из немногочисленных семей саамов, которые до сих пор кочевали с оленями и сохранили традиционную веру предков. Для этого им пришлось стать очень замкнутыми и враждебными по отношению ко всем чужакам.

Давно, в тридцатые годы прошлого века, всех саамов насильно переселяли в посёлки, выстроенные по образу и подобию всех советских городов. Третья улица Строителей, ну, вы понимаете. Советская власть, видите ли, считала кочевой образ жизни отсталым и пыталась причинить коренным народам Крайнего Севера счастье со всей пролетарской ненавистью.

Коренные народы вообще и саамы в частности почему-то от счастья открещивались. Правда, толку было мало. Саамы, конечно, сопротивлялись, но Советская власть с армией, полицией и пулемётами была сильнее маленького народа. Был даже случай, когда во время Второй Мировой ненцы устроили что-то вроде бунта в ответ на притеснения, так их просто разбомбили в их чумах. В тот момент власти было не до политического урегулирования конфликтов.

Только некоторые из них, особо упёртые, особо почитающие традиции своих предков, а соответственно, и очень нетерпимые, продолжали вести завещанный пращурами образ жизни. Они до сих пор жили в куваксах[1], пасли северных оленей, били в бубен, чтобы призвать духов и почитали предков.

Естественно, они с огромной неохотой отдавали своих детей в школы. К сожалению, в этом вопросе закон Советского Союза, а потом и Российской Федерации был неумолим: любой, каждый гражданин обязан получить общее среднее образование.

Не то, чтобы Карина была против образования, вовсе нет. Но она помнила ту грусть, с которой об изъятии детей в интернаты рассказывал ей отец. Воспоминания были очень болезненными, хотя Ёгор искренне обожал учиться и стремился к знаниям.

Также Ёгор рассказывал про свою детскую мечту – кочевую школу. И правда, нет бы сделать этакую школу в куваксе, которая бы перемещалась за учениками, встраиваясь в их образ жизни, а не разбивая его, чтобы дать детям образование, не вырывая из родительских семей. Но нет же. В нашей стране детей кочевников до сих пор в интернаты забирают с вертолётами и полицейскими. Забирают силой и отвозят в большие города или посёлки на долгие месяцы, лишь ненадолго позволяя им видеться с родителями.

Так случилось и с её отцом. Семья Суворовых была как раз из таких, из тех семей, которые до последнего сопротивлялись переселению. Бабушка Карины родила её отца в куваксе, не прибегая к медицинской помощи. Они очень долго прятали мальчика, не желая отдавать его в школу. И у них бы получилось, если бы мальчишку не заметили, когда семья подошла с кочёвкой слишком близко к населённому пункту, чтобы купить топливо для генератора или что-то в этом роде.

О мальчике младшего школьного возраста, который в учебное время был не в интернате, донесли, и через пару дней в стойбище саамов уже была милиция. Ёгора забрали, не слушая воплей родителей.

С детьми кочевников бывают две истории, когда тех привозят в школу-интернат. Они делятся, так сказать, на два лагеря: тех, кто отчаянно скучает по кочевой жизни, по суровому быту и по традициям, и тех, кто привыкает к тому, что из крана течёт горячая вода, что можно каждый день принимать душ, что жизнь не заканчивается пастьбой оленей, что можно заниматься чем-то другим. Ходить по дому не в верхней одежде, не разжигать очаг для того, чтобы не умереть от холода и приготовить пищу, не растапливать снег, чтобы попить. Обычно, мальчишки больше любят кочевье, свободу, а девочки с удовольствием оседают в городах по окончании учебы, и родители часто с боем возвращают их в семью.

С Ёгором случилось ровно наоборот. После суровой жизни в кочевьях, после того как он увидел смерти младших братьев от каких-то незначительных болезней, после того как в пургу насмерть замёрзла его старшая сестра, а дядя отморозил ноги так, что ему ампутировали части стоп, Ёгор понял, что продолжать жить так он не хочет. Он с глубоким уважением относился к кочевникам и к их образу жизни, но быть их частью больше не хотел.

Когда он по окончании обязательных девяти классов заявил родителям, что он не собирается возвращаться в кочевье, те были в ярости. Они даже приехали в посёлок на своих оленях с добытым чёрт знает где кремниевым ружьём, чтобы силой увезти его обратно в тундру, но вот беда – их же стараниями Ёгор пошёл в школу слишком поздно и к моменту окончания девятого класса был совершеннолетним. Закон был на его стороне.

Его не смогли увезти ни силой, ни уговорами. Это был дичайший скандал, он разругался вдрызг со всеми своими родственниками, хотя очень их любил. Они не хотели и слышать, что Ёгор собрался выучиться на ветеринара и будет им же помогать лечить их собственных животных, но живя в посёлке. Они так и не смогли принять его выбор и в тот день, когда они уверились в том, что Ёгор не поедет с ним в тундру, проклинали его на все лады и навсегда отказались от общения с ним.

Ёгор погоревал, но это его не остановило. Он подозревал, что несмотря на громкие речи, его семья не остановится в попытках вернуть блудного сына в своё лоно, он прямо после девятого класса спешно поступил в Тульский Сельскохозяйственный техникум на отделение ветеринарии. Что-что, а лечить оленей он умел и подозревал, что лечить других копытных будет не сложнее. В этом он оказался прав.

Наверное, были колледжи и поближе к Мурманску, и в самом Мурманске, но Ёгор хотел отъехать подальше от родных мест. Туда, куда на оленях прийти невозможно. Все связи с его саамской семьей оборвались. Впрочем, Ёгор по сей день продолжал приносить жертвы духам так, как его учил отец, и почитать своих предков.

Встреча Ёгора с будущей женой, матерью Карины, случилась ещё более эпично. Мать Карины, Айдан, была коренной азербайджанкой. Её родители, бабушка и дедушка Карины, приехали на заработки в РСФСР с маленькой дочкой. Точнее, они говорили, что на заработки, но сама Айдан потом крепко подозревала, что они просто прятались от Советских гонений на религию, которые в более религиозных республиках были жёстче. А дед Карины был весьма суров в плане соблюдения шариата.

Только отец Айдан немного говорил по-русски, ни мать, ни дочь русского не знали вообще. Семья, как очевидно, была очень набожной и традиционной. Айдан принимала всё: и пятикратный намаз, и платок на голове, и запрет выходить на улицу без мужчины. Это была её жизнь, единственное, что она знала.

Её не отпускали в школу, но поскольку родители не озаботились тем, чтобы выправить девочке свидетельство о рождении и паспорт, правоохранительным органам было на это плевать. Они просто не знали о существовании в закрытом частном доме маленькой Айдан. Она с трудом говорила по-русски, знала только несколько слов, у неё не было личных денег, радио, друзей, и она считала это нормальным и правильным.

Но все полетело к шайтанам, когда её отец, дед Карины, договорился о браке. Он хотел выдать её не то второй, не то третьей женой за своего дорогого друга. То ли хотел уважить давнего приятеля, то ли намеревался получить большой выкуп, этого Айдан никогда не рассказывала.

Фокус был в том, что невесте едва исполнилось пятнадцать, а жениху глубоко перевалило за сорок. Должно быть, юную девушку, едва успевшую уронить первую кровь перспективы такого замужества привели в ужас. Она умоляла отца избавить её от этой участи, но отец был непреклонен, а мать бессловесна.

Айдан не сдавалась, и вскоре разговоры о её браке начали заканчиваться побоями. Айдан совершенно отчаялась достучаться до родителей и искренне боялась за свою жизнь. Она приняла единственное на тот момент возможное для неё решение – просто сбежала. Без денег, без документов, не зная языка. Карина до сих пор не представляла, сколько нужно иметь мужества для такого поступка.