Глава 2. Первые полудня.

Шкурой морского знатного зверя его оберни.

В три слоя его оберни, придави свою жадность!

После сундук зачаруй, что из дуба на бронзовых клепках

Внутрь сундука положи, да и цепью трехкратно внахлест!

Снорри Ульварссон,

«Сага о дальнем пути», фрагмент

Реликварий Балина, Казань, СССР

Хетьяр, сын Сигурда, владеет многими тайными знаниями, и даже не все из них относятся к волшебным секретам его народа. Он часто рассказывает о чем-то, не несущем ни клочка гальдура, но неизменно полезном: таково оказалось единство противоположностей, называемое им на старый полуденный манер «диалектика».

Не знаю, правильно ли я понял его объяснения, но жизнь моя этой самой диалектикой полна неизбывно: так вышло, к примеру, с Коруньей, каковую я сразу же обозвал на полуночный лад. Корунсфьорд, Коронный Залив, оказался и интересен, и нет.

Интересными в нем были стена и башни, видимые с большой воды, неинтересным – все остальное.

В самом начале я так обрадовался возможности сойти на берег и посмотреть на невиданную доселе разновидность прибрежного города, что все увиденное казалось мне прямо замечательным. Стены виделись высокими, башни – крепкими, краски – яркими, девушки же… Наверное, красивыми: ни одной девы своего народа на этом берегу я не встретил.

Потом мне стало скучно, затем – жарко. Вместе с ощущением душной жары пришло понимание: все не такое, каким сначала показалось. Стена – всего одна и полуразрушенная, на башнях нет ни крыш, ни стрелометных машин, краски яркие только потому, что на полудне ярче само солнце. Положение же с прекрасными девами осталось неизменным – все так же, ни одной.

В город мы так и не пошли. Еще на пристани оказалось, что ярл Чака в городе отсутствует, и даже более того – обычно держит свой стол еще в одном городе, название которого не имеет понятного человеку смысла, и звучит так: Бригантиум.

– Отплываем нынче же, – уведомил нас с Сигурдссоном водитель корабля. – Если отпустить команду на берег… Собирать их по всем окрестным бирхусам придется несколько дней, а мы, кажется, торопимся?

Мы действительно торопились, хотя я и не понимал, куда и зачем: наверное, просто хотелось побыстрее закончить эту часть долгого пути.

Бригантиум снова имел два названия, как, кажется, и вообще все в этой слишком жаркой стране. Второе имя чаемого города – Бетансос – мне понравилось больше, поскольку точно так же не имело никакого смысла, но хотя был стоял этот город на одноименной реке, Бетанзе.

– Плыть недалеко, скальд, – утешил меня водитель корабля. – Бригантиум выстроен в глубине соседней бухты, более удобной и защищенной от ветра. Река, опять же, довольно полноводная…

Вопреки ожиданию, второй город, он же Бригантиум, он же – нынешняя столица ярла Чаки, понравился мне куда больше, чем Корунсфьорд. Этот город оказался больше, новее и как-то наряднее: по мнению Хетьяра, так сказывалось то, что все купцы тянутся поближе к столице и двору ярла.

С неизбывной купеческой тягой я согласиться был готов, но как это влияет на высоту стен?

– Экономика, Амлет, – поучающе поднял вверх палец зримо проявившийся дух-покровитель. – Ты же помнишь, мы обсуждали. Давай, попробуй теперь сам.

Я напрягся: рассуждения такого рода давались мне нелегко, но ведь не глупее же я южан, придумавших любомудрствовать с постоянного перепою, и совершенно случайно додумавшихся до верного и имеющего смысл?

– Купцы продают товары, – начал я. Хетьяр согласно кивнул: мол, продолжай.

– Когда купец продает товар, – продолжил я, – он платит пошлину. Часть пошлины идет напрямую ярлу, за защиту от разбойников и других лихих людей, изрядную же долю оставляет себе городская община.

– Пока все верно, – согласился сын Сигурда. – Только здесь нет городской общины, есть совет богатейших жителей города.

– Толково придумано, – решил я. – Это прямо как твоя демократия, помнишь? И места для нее подходящие, жарко, виноградная брага, наверное, дешевая, много рабов из дальних стран…

– Ты продолжай, – потребовал Хетьяр. Я продолжил.

– Так вот, получив часть пошлины, совет богатейших принимает решение, даже два: как обратить в серебро полученные товары и на что потратить вырученное серебро, – я показал на ту самую стену с башнями, что понравилась мне тут больше, чем в том, другом, городе полудня. – Так как богатейшие люди не хотят стать беднейшими, им интересно, чтобы город был хорошо защищен. Следовательно, – ввернул я кстати умное слово…

– Все верно, Амлет, все верно. Уроки не прошли даром, пусть и не все, – прозванный при жизни Строителем выглядел зримо довольным. – Кстати, о пошлинах. Приготовь медную монету из тех, что выдал тебе твой дядя: в этих краях нужно платить за право прохода городских ворот!

Это мы, за полезным разговором, преодолели недлинный путь от пристани до городской стены и широких ворот, устроенных в стене. Медной монеты мне было жаль, но, раз уж таков обычай…

Еще я утешился, что пусть небольшая, но часть, этой платы, пойдет в казну ярла Чаки, а значит, дружина друга моего отца будет от того лучше накормлена, снаряжена и вооружена.

По городу прошли быстро: на поверку, Бригантиум оказался не сильно больше Рейкьявика, и уж точно меньше, чем виденный с моря Берген.

Как водится, город, хороший снаружи, диалектически оказался очень так себе изнутри.

Я и мы на моих ногах шли сейчас по каменной мостовой, частично разобранной для непонятных нужд и во многих местах заросшей грязью и даже прямо нечистотами. Видно было, что улицы мостили очень давно, и с тех пор даже и не думали не то, чтобы подновлять, но и попросту убирать с них мусор!

– Думаю, Амлет, что ты неправ, – решительно возразил мне Хетьяр, стоило мне обратить его внимание на состояние улицы. – Если бы тут совсем не убирались, по улице нельзя было бы пройти. Просто… Видишь канавы?

Я видел, ну и кивнул. Канавы, тоже, кстати, забранные камнем, шли по обеим сторонам от каждой улицы, и даже были перекрыты там, где одна улица пересекалась с другой.

– Давно не было дождя, вот что, – догадался я сам. – Тут ведь так, наверное, устроено, что дождь смывает всю дрянь с улиц прямо в море?

– Думаю, да, – согласился Хетьяр.

Чуть было не стали искать дом-корабль, приличествующий ярлу: кто-то из нас двоих вовремя вспомнил, что Чака родился и вырос в краях, лежащих к полудню даже от этих жарких мест. Это значило что к местному обычаю строить дома яррл привычен больше, чем к исландскому, датскому или даже ирландскому: отсюда и эти жители Зеленого Острова выглядят северянами!

– Давай просто поищем самый большой дом, – предложил сын Сигурда, – и чтобы стоял в самой середине. Это и будет дворец ярла.

Дворец отыскали быстро.

Это и вправду оказался большой, в три поверха, дом, выстроенный местным обычаем. Сложен он был какого-то камня вперемешку с бревнами, снаружи стены его оказались покрыты толстым слоем чего-то, похожего на пустой соломенный кирпич, только белый и размазанный тонким слоем по всему дому.

– Саман, – непонятно сказал Строитель. – Странно, мне казалось, что в этих краях еще должны строить из чистого камня и дерева, не так уж тут и жарко, да и дожди…

– Если это – «не жарко», то я искренне не хотел бы побывать в тех местах, где, по-твоему… – начал я.

– А ведь придется, и совсем скоро, – порадовал меня спутник, незримый для всех прочих. – Борг Константинов южнее этих мест, пусть и ненамного.

Широкие, дубовые, богато украшенные и укрепленные дорогим железом, двери дома распахнулись даже раньше, чем мы и я успели постучаться: нас уже ждали.

Как оказалось, не нас: едва не сбив меня с ног, в дверь вкатился муж достоинств превеликих – про таких у нас говорят, что он поперек себя самого шире. Все это невероятное, сравнимое, разве что, со знатным морским зверем объемом телес, было затянуто в шитый шелк и бархат: про второе я уверен не был, поскольку до того ни разу не видел, но уверился, что выглядит он как-то примерно так.

Преширокому в дверях поклонились со всем тщанием и вежеством, и видно стало сразу же, что человек этот важен, то ли по роду своему, то ли по высокому положению. Положению, кстати, достигнутому иным образом, но точно не мечом: при толстяке, кажется, и вовсе не было никакого оружия.

Перед нами дверь хотели затворить: вотще, я уже всунул в боковую щель древко копья и переступил порог.

– Стой! Куда? – закричали на меня изнутри. Вернее, это сейчас я понимаю, что именно мне сказали, тогда же мне показалось, что невидимый привратник произнес нечто, человеку непонятное, но явно ругательное.

Я вынул древко из щели и вошел уже целиком. Оказалось, что вторжением моим недоволен еще один круглый человечек: был он, впрочем, куда менее объемист, чем тот, кому сам открывал двери, и куда беднее одет.

– Имя мне Амлет, сын Улава, прибыл я из Исафьордюра, что лежит к дальней полуночи от этих мест, – произнес я вежливо. – Так что – здравствуй!

В преддверии оказалось не очень светло. Я подумал еще, что местные жители, верно, не знают гальдур-светильников, жир же берегут: не водится в этих водах знатного морского зверя!

Не очень светло, но рожу привратника я разглядел, и рожа была противная: круглая, как и сам он, лоснящаяся, и совершенно лишенная волос, причем что сверху головы, что снизу, что посередине.

Еще рожа противно вопила, и на этот крик уже сбегались разные люди, многие – с оружием. Я изготовился к драке…

Шел один. Хетьяр зачем-то скрылся внутри меня, и признаков нежизни не подавал: снова оказался занят чем-то таким, особенным, чего не надо понимать живым.

Драки не вышло. Кто-то из оружной стражи услышал звуки полуночной речи, да и меня, присмотревшись, признал. Был не то, чтобы совсем из наших, но из тех мужей, что населяют юг острова Придайн, притом не ирландцы, и точно гостивших в Исафьордюре на празднике моих совершенных лет.

Не вышло и чего-то иного. Признавший меня оказался невелик знатностью: только и смог, что остановить совсем уже начавшуюся потасовку.

В дом меня не пригласили, за стол не усадили, и вообще обошлись невежливо: выставили за порог. Мол, самого Великого Чаки в городе сейчас нет, уехал вершить суд и собирать полюдье по обычаю полуночи, распоряжений же насчет гостей с севера не оставлял. Поэтому – ступай, наш гость мохнатый, подобру-поздорову, остановись в каком трактире или иной гостинице, да и ожидай короля там. Мы же ему о тебе доложим, честно-честно…

Я обиделся. То есть, конечно, огорчился, но виду не подал: не дружил раньше с местными обабившимися мужами – да и не больно-то хотелось начинать. Просто ушел, просто отправился искать место, где переждать ночь – назавтра предстояло двигаться в путь, и лежал тот путь посуху.

Шел себе и шел, и смотрел на людей: увиденное мне не нравилось.

Мне казалось, что чем дальше на полдень живет человек, тем чаще он должен омывать свое тело от пота, грязи и насекомых – он ведь попросту чаще пачкается!

К тому же, чем южнее, тем теплее вода, даже и большая. Например, в местную реку – я успел попробовать ее ногой – я был готов заходить для мытья по три раза в день без всякой опаски, тогда как в ручьи, речушки и реки Ледяного Острова лезть не стану вовсе: на то он и Ледяной!

Нет. Местные, казалось, не моются вовсе: об этом говорил запах и про это прыгали насекомые. Я даже порадовался, что по сути моей человеческой породы мелкие таври, одолевающие иные народы, для меня неопасны, а от блох собачьих я уж как-нибудь уберегусь.

Таковы были все, от самого несчастного нищего – в своих родных краях людей, столь опустившихся, я не видел вовсе, и до богатеев, наряженных в узорчатые, шитые серебром, ткани, а то и в меха!

– Вот не понимаю я, Хетьяр, – сказал не сам себе, но внутрь себя. – Я свою шубу ношу, не снимая, потому как так заповедано асами: ульфхеднару быть мохнатым и при хвосте. В наших краях, на дальней отсюда полуночи, иначе и вовсе нельзя – или собственная шуба, или достойный и теплый наряд, а лучше – и одно, и второе, вместе. Тут же нужды в таком нет, очень тепло. Здесь, мех, зачем?

– Люди не всегда ведут себя сообразно, мой юный друг, – тоном поучительным сообщил сын Сигурда. – Сам ведь знаешь.

Знаю. Особенно, когда у человека много денег, много настолько, что дети его не понимают, чего им хотеть, и потому сходят с ума. Так и он сам, разве что, по совершенным и часто великим летам своим, знает больше, хотеть может разного, но вот хочет всякой нестоящей чуши.

Идти в любую таверну мне расхотелось – если так пахнут люди, идущие по улице, то какова же должна быть вонь внутри заезжего дома!

– Давай вернемся на корабль, там и заночуем, – принял я решение. – Там, конечно, надоело и тоже пахнет, но, хотя бы, вещами знакомыми и не опасными.

Так и поступил, вернее, поступил я сам, сыну Сигурда же деваться было некуда, он и не возразил.

Ночь прошла почти спокойно: интересное случилось уже под утро.

Весь путь, проделанный нами под парусами от самого Исафьордюра, меня не оставляла мысль о том, что я забыл сделать что-то очень важное, возможное только в Исландии, или, по крайности, сильно затрудненное в иных краях.

Что именно забылось, я понять не сумел, но вот, вспомнил: получилось так, что я не отдал кузнецу Богги, сыну Дурина, тот опасный серп!

Сам серп все это время был со мной, однако, по совету Снорри Ульварссона, прозванного за хитрость и сноровку Белым Лисом, предмет этот я вез не просто так.

Сначала обернул его несколько раз шкуру морского быка: трижды, а то и четырежды. Сам Хетьяр Сигурдссон, осмотрев материал, остался доволен. По его словам, она, шкура, отлично экранирует эманации беспорядка, что бы это в самом деле ни означало.

Сверток разместил в особенном сундуке. В нем еще дед деда моего деда возил особо ценные вещи: золотые украшения, полуденные пряности и саги, записанные на пергаменте. С тех пор дубовый сундук стал только крепче – вот как раньше умели строить мебель!

Даже сундук, на всякий случай, и, как выражается Строитель, во избежание, обернул наговоренной бронзовой цепью. Если про это мое путешествие когда-нибудь сложат звонкую сагу, в ней споют, что сделал я это трижды, но на самом деле – все четыре раза. Такой хитрости от меня никто не ждет, потому, что три – число волшебное, четыре же – нет.

Уложенный образом столь хитрым и сложным, серп не давал о себе знать никак: не было ни скрытой угрозы, ни явного волнения, ни звука, ни света в неурочный миг. Кусок литой бронзы о деревянной рукояти просто лежал себе в сундуке, будто обычный нож, каковым я, скальд, научен ловко срезать целебные травы и особые грибы.

Проснулся в первый час утра. Вымок, но не промок, будто кто-то нарочно облил меня спящего водой из банного ковша. Голова гудела: ей, верно, все еще виделся сон, которого самому мне было уже не разобрать.

То ли качало корабль, то ли штормило самого меня, то ли вся вода, вокруг и внутри, будто взбесилась: меня бросало в пот, пересыхало горло и даже глаза, в воздухе висели какие-то брызги, словно небывало крупные капли тумана…

Хетьяр появился сам собой: иногда ему свойственна такая повадка, оказываться в нужное время и в нужном месте.

– Амлет, не дергайся! Стабилизирую! – шепотом закричал Строитель. Я не стал ему отвечать, мол, дергаюсь уже не так чтобы сам… И тут странная его волшба сработала. Меня, как говорит сам сын Сигурда, отпустило.

– К сундуку, – все тем же страшным шепотом потребовал мой дух-покровитель. – Чтобы мне Анубису в шахматы проиграть, если кто-то вот только что не влил эфир в аспект воды!

Сундук стоял открыт. Разорванная то ли страшным усилием, то ли крепкими стальными клещами, цепь валялась поодаль. В сам сундук можно было даже не заглядывать – некий некто уже бежал по нижней палубе прочь, прижимая что-то к груди, и догнать мне его было не успеть нипочем.

Хотел замедлить время – гальдур не давался, будто и не было его окрест вовсе!

Тогда я сделал единственное, что могло хоть как-то помочь в такой беде, странной и страшной. Я утвердился покрепче, напряг горло, и заорал во всю мощь, дарованную мне асами.

– Держи вора!