Глава 4

[Сервитут Казнь (окрестности), имение Йотуниных, Иван Йотунин]

Вроде, пора была ехать на работу, но было не на чем и незачем: легендарное превозмогание нежданно обернулось тремя днями оплачиваемого отпуска.

Накануне на дачу нас привезли – обоих. Причем – даже не капитан егерей, а прямо полиция: броневик оказался штукой довольно проходимой.

– Теперь давай так, чтобы было честно, – следующее утро мы, как можно догадаться, встретили в болотном замке.

Я воззрился на урука в некотором недоумении.

– Я, вроде, горбатого не леплю, – а сам пытаюсь на ходу понять, о чем я проболтался, или, может, Зая Зая разобрался сам.

– Я не о тебе. В общем смысле. Ты мой рассказ слышал, теперь…

Деваться мне было некуда. Вздохнул, кивнул, открыл рот.

– Нормально, чего, – согласился Зая Зая, дослушав. – Не герой, но тоже.

– Герой у нас ты, – немного даже завидую. – А я так. Товарищ героя.

– А чего, Товарищ Йотунин. Звучит!

«Знал бы ты», думаю, «как оно звучит на самом деле…»

– Ну да, – что-то сказать было надо. – Заместитель героя. Так, на всякий случай. Пока тот не оседлал волшебного кита… Кстати, как он там?

– Он там – кто где?

Зая Зая, между тем, занимался делом: подметал пол. Видели когда-нибудь, как это делает черный урук, пусть даже и белого цвета? Что вы, какой комизм…

Орк махал метлой остервенело, изо всех уручьих, пусть и не героических, сил. На моих глазах рождался подвиг… Или легенда о подвиге: пыль и мелкий сор, неведомо откуда взявшиеся в довольно чистой комнате, будто испарялись под ударами прутьев – ничего не поднималось, не клубилось, не стояло в воздухе.

– Твой кит, – шуршание метлы не мешало: я умею говорить намного громче. – Бурый кит.

В виду, конечно, имелся запрещенный Серый Волк. Транспорт героя! Как раз сказочный… О запрете же я узнал совсем незадолго до того.

– А, – понял орк. – Водокач! Ничего, он умный. Сам доплыл. Или дошел?

– Корабли – ходят, – поделился я древней мудростью иного мира. – Или суда. Животные, вроде, плавают, даже хтонические.

– Хорошо, значит, доплыл, – покладисто согласился мой приятель. – Доплыл, закопался. Все равно буду знать, где он залег, если что.

Урук закончил подметать: стало чище. Метла отправилась в ту же самую подсобку, из которой, перед тем, была извлечена.

– Хотя, – уточнил легендарный уборщик, – лучше бы никакого «если что» не случилось…

– Это уж как водится, – кивнул я. Люблю кивать, когда согласен!

– Надо было тебя тоже записать, – урук завершил уборку тем, с чего следовало начать: распахнул дверь и пару окон. – На машинку. Дорогая штука… Где взял?

– На работе, – я поднялся с дивана и покинул сцену – вышел на крыльцо.

– Спер, или так? – сцена отказалась меня отпускать: Зая Зая вышел следом.

– Или так, – почти не соврал я, умолчав о том, что стырил диктофон в совершенно иных целях. – И вообще, знаешь, зачем это все? Машинка, запись?

– Я знаю, зачем оно! – обрадовался урук. – Для точности. Чтобы ничего не забыть. И не переврать.

Да, все верно. Мне нужно было знать о том, как все было, и как можно ближе к тексту… Кстати, о тексте: звуковая запись позволила еще и не ломать глаза об недопольский письменный язык. Самому Зае Зае я о том не сказал, и не собирался: намерения стоит раскрывать действием, а не словами.

– Не будем, – говорю, – тянуть Водокача за хвостовой плавник. Поработаем!

– Ура! Поработаем! – урук-хай потер руки.

Я вспомнил недавний разговор – тот, когда орк жаловался на безделье, пусть и мнимое. Да, пожалуй, «поработать» – самое то, что ему сейчас нужно. И мне – тоже.

– Трудиться будем не просто так, – мне надоело стоять на крыльце, и я двинулся по тропинке – меж больших яблонь к бревенчатому домику бани. – Надо создать тебе светлый образ!

– З-зачем? Ч-чего сразу светлый?

Приходилось ли вам видеть черного урука так, чтобы он заикался?

Вот и мне не приходилось, и не пришлось. Потому, что заикаться Зая Зая и начал, и закончил в момент, когда я на него не смотрел: он шел следом.

– Потому, что ты и сам белый, – я обернулся к другу и почти уткнулся в него нос к носу – орк даже шагнул назад. – К тому же, когда чудит черный урук…

– Получается обязательно опасная херня, – перехватил мысль тот, на кого она была обращена.

– Вот, ты и сам все понимаешь. Если этот урук – белый… Как ты, то опасная херня предстает милым чудачеством.

– Цвет решает, – согласился черно-белый орк.

Если честно, я забыл, зачем мы сюда вообще пошли. Была же какая-то цель! Ухватил мысль за хвост – но меня прервали.

– Начальник, – явился старик Зайнуллин: хорошо, что не во плоти.

– Внимательно, – я напрягся. Пожилое умертвие не любит проявляться самостоятельно, без вызова. Говорит, тратится слишком много его мертвецких сил… Врёт. Привычки, заведенные при жизни, слишком здорово переносятся на осколок живой когда-то личности.

– МНОС, – любит мертвый учитель интриговать.

– У нас гости? – сложно было не догадаться.

– Их двое, – ответил призрак. – И один из них – посторонний черный урук.

– Опа, – Зая Зая то ли обрадовался, то ли напрягся. – Драться?

– Слабый закос, – я решил: хватит потакать привычке моего друга делать все по-простому. – Давай нормально.

– Тогда я пошел, – согласился белый урук, – только кувалду сломал. Возьму грабли!

Драться не пришлось.

– Пацаны на раёне, – простецки порадовался Зая Зая. Я снова на него шикнул: решили же!

Хотя, чего это я… Вон, едут.

Гости надвигались со стороны колодца – оседлав, для того, огромный черный эсоцикл – да, я помню, без приставки «эсо».

Гостей оказалось двое. Впереди восседал совершенно незнакомый мне карла – местно говоря, гном или кхазад, коренастый, рыжий, бородатый, весь в черной и шипастой коже

Вторым… Я подобрался и даже пожалел, что так и не выбил из капитана егерей какой-нибудь крупный калибр.

Магия-шмагия! Можно и даже нужно, но история с Зилантом стукнула меня по носу слишком крепко.

Второй пассажир слез с что-то-цикла, и я вдруг поразился сам себе. Как так вышло, что я – в нынешнем, хилом и легком, тельце – заломал на тюрьме такую тушу, здоровенную, сильную? И главное – мать магия, он же урук-хай!

Не, в итоге-то мне все объяснили.

Видели смущенного черного урука? Я – видел, и уже дважды. Первым был Зая Зая.

– Поддавки? – изумился я.

– Ну, – согласился второй гость. – Это когда в шашки играешь. Там правила такие…

– Да я в курсе правил. Мне сам факт…

– А чего факт? – как бы нехотя проговорил тот черный урук, что черный. – Дори, ну ты ему скажи, – это уже к гному, оседлавшему единственный в кухне стул, причем – задом наперед.

– Я бы это, – отказался гном. – Помолчал лучше.

– То есть, – вступил Зая Зая, обращаясь к соплеменнику. – Тебя, урук-хай, заставили, и ты…

– Не заставили, попросили, – уточнил вопрошаемый. – Меня пойди заставь! Там такое дело… Денег я должен. Был. Много. Теперь, вот, нет.

– Основу я понял, – или мне так показалось, или эти двое могут спорить бесконечно… Или конечно. Когда подерутся. – Ты ведь, – говорю второму орку, – не просто так приехал? Давай к делу!

Чего выяснилось-то.

Помните девочку? Ту, которая спасенная принцесса? То ли звавшую на помощь, как показалось мне, то ли сходу полезшую в драку, как уверяли все остальные? Так вот.

Там, в бою, у меня не было ни времени, ни сил удивиться, хотя стоило.

Вот, тот момент, когда Большой Зилант добрался до первой линии домов-трущоб. Помните?

Ну, закричала девочка пронзительно, позвала маму – так это же нормально. Платьишко, косички, рост метр двадцать в прыжке – ребенок!

То, что это в первую очередь урук-хай, и только во вторую – девочка, из внимания выпало совершенно.

Еще подвело знание высокого урук-теле, как этот язык называют в нормальном мире, или так называемого «казньского татарского», как говорят в мире этом. Еще одно, очередное, расхождение культурной ткани миров: жители этой Казани не стесняются прилюдно говорить на мишарском…

Кричала маленькая орчанка не то, что мне показалось сначала. Никаких «Помогите» – по-татарски это будет «Ярдэм итегез», да и маму звать никто не собирался.

«Утрям, иждехес» – если на казанском-казньском, то выходит полная бессмыслица, только отдаленно напоминающая местный язык. «Утерэм, аджаха!», то есть «Убью, дракон!» – вот как должно было это звучать.

Мишарский же – не генеральный, татарам более или менее понятный, а какой-то из деревенских, местечковых…

Слово «мама» я тоже додумал: там все было еще сложнее, разве что, два звука «а»… «Хайван» – это, так-то, «скотина», или очень к тому близко. В негативной коннотации, но обозначающее именно негодное животное. Местные – редкие – иудеи, владеющие татарским, называют так свиней.

В общем, я обмишулился и почти облажался: благо, удалось все это выяснить аккуратно, исподволь, не роняя своего авторитета в глазах пацанов.

– Мелочь, – веселился небелый урук-хай, – выжидала. Сидела, понимаешь, в засаде. Ползет на тебя тварь, чуть ли не Хозяин хтони… Когда еще доведется, а тут такой случай!

– Как знаешь? – протупил я.

– Дочь же, – пояснил для особо одаренных рассказчик. – Пошел, спросил…

– Короче, вы, блин, оба двое, ее спасли, – поделился, в итоге, черный урук.

– Много, – уточнил зачем-то Зая Зая, – у тебя дочерей?

– Три, которые от жены, – охотно поддержал гость тему. – И две, которые просто так. Сын еще, но один. С остальными, – орк сделал умное лицо, – незнаком.

– Это важно, – обратился другой орк, который белый, уже ко мне. – Ты ж не в курсе. Урук-хай – не снага, сечешь?

Поморщился я внутренне: в конце концов, эти двое, орк и гном, вполне подходили под определение посторонних, и говорить при них Зае Зае следовало так, как он сам считает нужным.

– А то, – согласился я. – И не гоблины еще. И даже не эльфы.

Громыхнуло, заскрежетало, всхлипнуло.

– Гыгыгы, – это гном радовался себе в бороду. – Урук-хай – не гоблины! Тонко, блин, подмечено!

– Я такой, – ответил хохотуну почти равнодушно.

– А если бы ее того? – заинтересовался внутри меня Ваня Йотунин. – Этого?

– «Этого» Зилант не может, змея же, – ответ прозвучал нелогично, но понятно. – А «того»… Что там он, ну, пришиб бы, ну сожрал – бывает!

Мне в диковинку, мне в новинку, мне, местно выражаясь, дико стремно.

Дети у троллей рождаются редко.

Для того, чтобы троллянка понесла, требуется слишком серьезное совпадение всего подряд: материнский цикл у нее и отцовский у него, подходящая погода, фазы Луны и других планет, побольше и подальше, стабильный фон, хороший источник эфира… Эфир – не абы какой, а особый, горный, на худой конец, земляной.

И любовь, конечно. Взаимная, настоящая, та, что на весь родительский круг – пока ребенку не стукнет двадцать!

В общем, у меня самого детей – всего три человека. От двух женщин. За всю долгую жизнь.

Еще я страшно, изо всех сил, надеюсь на то, что в этом мире дело обстоит иначе. Видение, в котором предстает дюжина крепких волосатых парней, сильно похожих на Ваню Йотунина лицом, преследует меня уже неотступно.

– Короче, – мой друг обращался уже не ко мне. – Левая какая-то тема, Гартуг!

«Так», понял я. «Черного зовут Гартуг. Шут знает, зачем оно мне, но запомню».

– Типа, в благодарочку? Детей дохрена, нарожают еще… А ты, вроде как, приехал мириться? Из-за дочери, даже не из-за сына? С тем, кому пришлось проиграть в поддавки? Чот не сходится.

Или черные уруки от злости становятся серыми, или это не злость, а новая градация смущения.

– Пацаны не поймут, – ответил темно-серый урук после недолгой паузы. – Если не будет отдарка. Индеец, ну хоть ты ему скажи!

«Так», догадался я. «Неизвестно, почему, но я, то есть, Ваня, то есть, Индеец – мы все, три пилота в одной кабине, у местных пацанов оказались в авторитете. Хотя, может, и верно»…

– И скажу, – поворотился я к следующему по цветовой шкале уруку. – Братан, не тупи. Пацаны реально не поймут, дело такое. Раён – почти весь под снага, у тех семьи.

– Во! – обрадовался Гартуг. – От души!

– Пойдет для начала, – перехватил я нить разговора. – Спасибо, то да сё… Вопрос имею.

Они или сговорились, или в эсоциклетном тандеме гном играет роль более важную, чем казалось с самого начала.

– Меня звать Дори. Дортах Дортенштейн, – кхазад представился полностью. Погоняло – Зубила. «А» на конце, вот так. Слышал?

– Допустим, – я почти согласился, хотя про Зубилу слышал впервые от него же самого.

Сбоку и чуть поодаль соткался из воздуха мертвый старик Зайнуллин. Был он бледен, как собственный труп, прозрачен больше, чем обычно, и я сразу догадался: никто из собравшихся умертвие не видит. Кроме меня самого.

– Не врет, – прочитал я по бестелесным губам.

– Мне кажется, что вопрос твой не к Гартугу, скорее – ко мне. Так что – задавай.

Дикое, невозможное, небывалое дело: урук-хай не возразил! Зыркнул только исподлобья, и все.

– Отчего вы оба пришли именно ко мне? – я принялся сверлить гнома фирменным своим взором: это когда получается нечто среднее между «будьте любезны, пожалуйста» и «колись, мразь!».

– Зая Зая, как побелел, ходит под Индейцем, – сообщил кхоротышка, явно – с чьих-то слов. – И раньше ходил. Так Марик говорит, а я ему верю, пусть тот и снага, – Ваня вновь оказался прав, приятно!

– Братан, а ты реально ходишь подо мной? – удивился я, и добавил на местном: – Чо, в натуре?

– Не западло, – сурово согласился белый урук. – Ты… Сложно все. Друг мой, опять же. Учились вместе. Короче, долго объяснять, Зубила прав.

– Так, пацаны, – я приложил столешницу ладонью. – Прервемся малость. Башня кругом. Чаю кто хочет?

Чаю, как оказалось, никто не хотел, даже я, но пить – стали. Сила традиции, чтобы вы себе окончательно понимали!

Сервитут Казань, или, по-правильному, Казнь, вокруг татары, мишары, чуваши и другие то ли тюрки, то ли нет, чая пьют больше, чем пива, и делают это чаще… Чай, правда, бывает разный, но здесь и сейчас пили самый обычный, черный, пусть и хороший-дорогой: серая пачка, написано «Kyakhtinskiy Post», здоровенная казенная печать.

Гном пил аккуратно: держал пиалу за края, тянул неслышно, не прихлебывая. Печенье не брал вовсе, хотя я и выставил того сразу четыре вида, два из которых – вкусные, сам пробовал.

Черный урук из пришлых поступал ровно наоборот: сербал, глотал громко, печеньем чавкал – выбирая, как раз, то, что повкуснее.

Зая Зая сидел, глядя в начищенный бок самовара, им же самим перед тем и выставленного: выпил спокойно одну пиалу, дальше – только подливал гостям.

За себя не скажу – со стороны не вижу. Но тоже, вроде, косяка не упорол.

Завязывать надо с местным молодежным сленгом, вот что.

Зая Зая, вон, умнеет не по дням, а по часам, сам же я стал иногда казаться себе не тем, кто я есть. Долой четыреста лет опыта, навыки, умения… Будто во мне все больше от Вани Йотунина, чем от Вано Иотунидзе!

Есть в том и положительная сторона: я-прежний, завидев недавнего недруга, запустил бы в того чем попало – хоть огнешар, хоть ледостой… Переговоры после того стали бы невозможны, и даже чаю бы не попили.

Настой листа, тем временем, кончился, печенье – тоже.

Самовар я убрал сам – пустой же, несложно. Надо, кстати, спросить приятеля, откуда тот выкопал такой замечательный раритет!

– Короче, Индеец… Или лучше – Иван Сергеевич? – начал вновь кхазад.

– Лучше – Ваня, – разрешил я. – Ближе к делу, да!

– Девочка – это повод. Дойти, заговорить, чтобы не получить сходу промеж глаз чем-то таким…

– Нормально получилось, – я примерно подобного и ожидал. – Дошли, заговорили. Дальше что?

– Мы посовещались, и я решил: идем под тебя, – Зубила, то ли пошутив, то ли нет, остался чудовищно, основательно, по-гномьи, серьезен. – Где один урук, – кивок в сторону Заи Заи, – там и два. И гном.

– Зачем это нужно вам двоим, я примерно понимаю, – спокойно ответил я. – Теперь расскажи, для чего это мне?

– Мы не шестерить! – вскинулся урук-хай, слишком долго сидевший без слова. – Это. Вза-и-мо-вы-год-но-е сотрудничество!

– Вот мне и надо понять, в чем тут выгода, – согласился я. – Взаимная, то есть – моя.

– Слухи ходят, – гном зыркнул из стороны в сторону и встопорщил бороду, – что ты, Индеец, собираешь клан!