Глава 8

Как так вышло, что Казнь – бывший город, ныне сервитут – осталась… Или остался… В общем, прямо сейчас – место, довольно богатое? Богатое, уточним, и почти безопасное?

Ваня Йотунин, кем бы он ни был в прошлой жизни, на этот вопрос не ответит, его и не спрашивайте.

Во-первых, юный теперь тролль совершенно не знает историю Казньского сервитута: так, отдельные эпизоды, и то в смысле сравнения с городом, оставшимся в прошлом мире.

Во-вторых, наш герой вопросом этим ни разу не задавался. Было не до того: ситуация и так кажется ему откровенно ненормальной, и в чем-то он прав.

Третье? Нет. Мир этот двоичен – в смысле причин и их следствий, даже сказочных обстоятельств не три, а только два… С недавних, по крайности, пор.

Итак, первое.

Сервитут – поселение при хтони. Одной, большой, очень опасной: жители этого образования и нужны, как раз, для того, чтобы как-то сдерживать и саму хтонь, и ее интересных обитателей, так и норовящих вылезти наружу из почти очерченных границ. Еще эти же бравые ребята – жители, не обитатели – отлично справляются с делом получения, сохранения и продажи разного рода компонентов, собираемых внутри всякой хтони и вокруг той.

Что магия, что алхимия – две бездонные, в смысле ингредиентов, пропасти, постоянно требующие всего подряд, и побольше, побольше!

Жителям Казни то ли повезло, то ли нет: хтонь вокруг сервитута не одна. Их много, больших и мелких, одной же главной, попросту не выделено. Так получилось, уникальное место.

Теперь второе.

Коллаборация, синергия, сотрудничество – называйте, как хотите, все равно это одно и то же явление.

Между опричниной и древними-дробь-благородными родами.

Между аристократами и местным криминалом – той рыбой, что покрупнее и позубастей.

Между простыми людьми, орками, троллями, прочими и…

В массе самых разнообразных комбинаций.

Тут можно возразить: например, благородным родам в сервитуте делать нечего, да и сотрудничество с жителями выходит несколько однобоким – со скупкой останков хтонических тварей вполне справляется и младший управляющий, и даже какой-нибудь перекупщик из местных.

Ну, как сказать… Давайте, Ваня расскажет дальше сам? «Конечно, давайте» – ответите вы.

Зая Зая – кругом молодец. Силен, умен, в нужной степени работящ, верен слову… Есть всего одна особенность, лично мне – неприятная.

Всенародная, блин, слава!

Та настигла и урука, и всех, кто его постоянно окружает, на манер старенького локомотива: медленно поначалу, но все ускоряясь и двигаясь – в процессе – неостановимо.

Например, со мной пытались познакомиться, пообщаться, намутить тем – не считая той, первой, попытки, которую я сдуру и по неожиданности принял – раз так двадцать. Не смешно, кстати: два десятка раз за два дня!

Благо, новоявленные члены моего полудохлого клана проявили себя образом наилучшим: доброй драки я не боюсь, но желающих связываться сразу с двоими черными уруками (первый из которых и вовсе белый), а также вооруженным до зубов кхазадом, становилось все меньше… Ввиду естественной убыли настырных да назойливых.

Однако, всегда найдется лось рогатее…

Эти, например. Вернее сказать, этот и присные.

Дверь распахнулась сама собой: я успел только ощутить легкое дуновение эфира.

«Интересное дело», подумалось. «Впервые за все время здесь вижу настоящий телекинез… Без всякого рода ухищрений и технической имитации!»

Еще успел подумать, что явился кто-то серьезный: или в немалых опричных чинах, или, чем бес не шутит…

– Йотунин? – осведомился вошедший.

– Так точно! – неведомая сила подбросила Ваню над диваном, утвердив на обеих ногах. – Чем обязан чести…

– Нормально говори, – потребовал тот же голос. – Умеешь же!

Новое действующее лицо оказалось… Неоднозначным.

Я так себе отношусь к мужчинам, плотно затянутым в тонкую кожу. Облегающую тонкую кожу, прошу заметить. Тем более, когда кожа эта – цвета нежно-бежевого, почти бедра испуганной нимфы, что бы ни означало это странное словосочетание.

Опять же, длинные волосы, ухоженное лицо, обилие украшений, не все из которых выглядели мужскими…

Ладно. Судить по одежке – последнее дело, тем более, что главной в визитере выглядела не внешность…

Власть. Ощущение власти – своей, не заемной – вошло вместе с длинноволосым-в-коже, и почти зримо заполнило весь объем большой комнаты.

– Проходите, – я взял себя в руки… И задвинул поглубже внезапного Ваню: не понравились мне, знаете, некоторые рефлексы! – Присаживайтесь. Вина предложить не могу… Не употребляю и в доме не держу.

– Мне Вы известны в несколько ином… – начал почти надменно явный аристократ. – Впрочем… Здесь ведь никого больше нет? Только Вы и Ваш, извините, клан?

– Никого, – сурово подтвердил я. – Только я, клан и мертвецы. И егеря иногда заглядывают, но о тех меня упреждают сильно заранее.

– Тогда… – гость весь встряхнулся, и вдруг перестал быть похож сам на себя.

Вам, я уверен, знаком такой литературный прием: сочинители всякого изводу любят менять персонажа на ходу, описывая какие-то детали выражения лиц, заметных только самому автору – потому, что он же сам те и выдумал, вот только что…

Здесь же – никакой литературы, только очевидный визуальный ряд.

Передо мной – и нами – предстал совершенно иной человек, похожий на того, предыдущего, только лицом: до вполне нормальной длины укоротились волосы, потемнел и раздался в стороны – перестав обтягивать – кожаный костюм, украшения обернулись одним скромным амулетом и тяжелой печаткой, плотно сидящей на безымянном пальце левой руки.

Я присмотрелся к перстню: синий тюльпан, желтая лилия, знак бесконечности… Баал. Меня и нас посетил представитель рода, владеющего юридикой Бавлы.

– Ты ведь не помнишь меня, Ваня? – не надменно, но все еще несколько покровительственно, вопросил гость. – Хотя можешь… Я ведь бывал у вас в БУРСе, и не раз…

– Вы – Баал, – отвечаю. – Зовут Вас Рикардо Алонсович, Вы – самый младший сын главы рода… Самый младший, поскольку дочерей считать как-то не принято.

– Надо же, – гость присел на тот самый, единственный, многострадальный стул, и тоже – поставив тот спинкой вперед. – А говорили – амнезия!