Глава 5. Контроль над работой

«Когда между собакой и кошкой вдруг возникает дружба, то это не иначе, как союз против повара.»

Стефан Цвейг

Ожидал – чего угодно.

Меня могли запереть в отдельном помещении и водить на работу под конвоем – почти уверен, что такой вариант тоже рассматривался.

Могли еще как-то ограничить и ввести постоянный контроль.

В конце концов, никто не мешал Комитету Государственной Безопасности признать меня нежелательным элементом и взаправду выдворить за пределы Советского Союза…

Знаете, что сделали власти? Да ничего!

Профессор Амлетссон продолжал делать свое дело, и делать его хорошо.

Прямо сейчас таковое делание выражалось в поиске решения некоей проблемы: не сиюминутного, но глобального, такого, чтобы один раз и навсегда, и тут стоит пояснить.

В привычном нам подлунном мире слишком многое делается приложением эфирных сил. С одной стороны, это хорошо: именно волшебные воздействия с каждым годом делают жизнь человека все проще в смысле выживания и интереснее в плане досуга.

Наверное, могло быть иначе…

Представьте себе мир, в котором нет элофонов, счетников, эсомобилей и многих других эфирных механизмов, систем и средств. Мир, в котором самый быстрый вид транспорта – тихоходный поезд на чистом паровом ходу, лучшая связь – примитивный, передающий точки и тире, искровой телеграф, богатейший урожай зерна – сам-пять, в лучшие годы и на самых жирных почвах.

Вообразите себе население, сотнями тысяч вымирающее от самых простых болезней: нет алхимии – нет лекарств, как и нормальной диагностики не может быть без применения тауматургии!

Еще, например, дома, возводимые не выше пяти-шести этажей – без дополняющего примитивный сопромат эфирного конструирования.

Это все, конечно, умозрительно – не владей мы, человечество, эфирной физикой, нас бы уже и на свете не было – как совокупности разумных подвидов: сожрали бы подчистую хтонические чудовища, истребленные или изгнанные именно что методами высшей магии!

Как и у всякой медали, у этой имеется две стороны, и эта была первой – аверсом. Есть и реверс, и у него – концептуально – с каждым годом появляется все больше сторонников и последователей.

Если бы не было магии, считают эти очевидные фантазеры, значительно активнее развивались бы наука и техника.

Например, мы, человечество, достигали бы не только ближних звезд, до которых современным звездолетам лететь не менее пары недель, но вмиг перемещались бы к границам дальних систем – скажем, кратной звездной Тета1 ОрионаС, до которой, на минуту, от Земли – все полторы тысячи световых лет!

Таких деятелей называют технофашистами – от слов «техника» и «фасция», последнее – в смысле пучка ликторских розог как символа объединения. За то называют, что те пытаются собраться вокруг завиральной концепции чистой немагической технологии.

Странные они, конечно. Любому из них можно задать простой, но длинный, вопрос: «как бы вы управляли космической техникой и за счет чего та бы двигалась, не будь в мире эфирных сил, цифродухов и механодемонов, рунических конструктов и сущностей, заклятых на подчинение?». Услышав такое, технофашист не находится с нормальным ответом: начинает брызгать слюной, переходит на личности, вовсе лезет в драку.

Тут как бы две группы.

Первая, основная – группа эксперимента. «Магия есть и потому все вполне удачно получилась»

Вторая – фармацевты называют подобное группой плацебо – творится всякая ненаучная ерунда.

Тем не менее, иногда – или просто редко – случается необычное. Применение магии в подобных случаях необходимо не то, чтобы полностью исключить (это, как вы понимаете, совершенно невозможно), а сократить до minimum minimorum, когда меньше уже нельзя.

В нашем случае ситуация стала именно такой, и я, кажется, уже объяснял, почему так получилось – конкретно над серьезным и всеобщим решением проблемы я сейчас и размышлял, попутно выполняя и другие, повседневные, задачи.

Несмотря на все странности, чьи-то происки, шпионские истории и прочие моменты, каковые в сумме британцы ехидно называют tech-no-logical, Проект двигался вперед, как набирающий скорость магнитный экспресс Мадрид – Кейптаун. Вы не поверите, но мы даже не отстали от графика работ!

Этот день и начался, и шел совершенно обычно: все были заняты делом. Однако если бы сторонний наблюдатель вздумал сравнить два разных периода, отстоящих один от другого на какую-то неделю, он бы поразился одному серьезному изменению: инженер Хьюстон и профессор Амлетссон теперь вели себя совершенно не как непримиримые противники, а ровно наоборот.

Мы с американцем бросили собачиться по поводу и без, и, образом, для постороннего человека странным, образовали отличный рабочий тандем, нечто вроде производственной дружбы.

Сегодня мы с Денисом – вдвоем, не считая иногда пробегающих мимо нас помощников – хаотически носились по Объекту, заглядывая во все уголки, щели и технологические отверстия. Мы искали: предметы, явления и процессы, сбивающие настройки одного важного прибора.

Сам прибор, эфирный изолятор, был уже подключен к электрической сети. Располагался он несколько в стороне от края Ямы – был установлен на той самой площадке, где раньше проходили общие совещания…

Изолятор, похожий на большой многорогий шкаф, время от времени искрил разрядом, пробегавшим между рогов, пыхтел паром, сбрасывая лишнее тепло и изображал ту самую, как бы лишенную эфира, технологию – своим примитивным видом и достаточно простыми задачами.

Мы с инженером бегали примерно с равной скоростью. Разница была только в нагрузке, да и та представлялась несущественной.

В моей руке был крепко зажат небольшой, но крепкий и тяжеленький, планшетный счетник, оснащенный торчащей в сторону антенной: я искал места, в которых помехи могут возникать в принципе.

Инженер Хьюстон таскал за собой тяжелый и длинный тестер, видом своим похожий на искатель мин: в его, инженера, задачу входило точное определение источника наводок.

Казалось бы, заниматься подобным должен кто угодно, но только не научно-техническое руководство Проекта… Мы даже пробовали, иначе – не получалось.

– Помех нет, – сообщил старший смены технического контроля, еле заметный внутри надетого зачем-то скафандра, немолодой карла. – Вот, пусто.

На экране контроллера и вправду не было ни единой точки или кривой, и это было бы хорошо, если бы не…

– Товарищ техник, – американец оставался столь же ехиден, что и раньше, только злую свою иронию теперь направлял не на меня, а на других коллег, – скажите, а что будет, если этот ваш контроллер включить? Я, конечно, понимаю, что кнопочка будто специально сделана предельно незаметной…

Черная кнопка, занимающая половину фронтальной части кожуха – тот был, кстати, бежевого цвета! – измерительного устройства, и украшенная большой белой надписью «ВКЛ / ВЫКЛ», действительно была бы малозаметной… Если бы я, по примеру техника, тоже надел скафандр!

Кнопка была нажата, прибор – включился, показал очевидные помехи самого разного толка… Бригада технического контроля была вытолкана взашей – даже несмотря на скафандр руководителя.

– Если не справились техники, – решил Хьюстон, – надо звать инженеров!

Ну, хоть передохнуть удалось… Правда, не очень-то я к тому времени и устал.

Битый час мы с коллегой наблюдали за тем, как два специалиста, имеющих профильное высшее образование, ходили друг за другом кругами: в конце концов оказалось, что оба забыли выключить элофоны. Те – по инструкции – нужно класть в экранированный ящик…

Итераций по привлечению к нужной, но не очень интересной, работе, состоялось пять штук. Все они, логичным образом, потерпели фиаско.

– Хочешь сделать хорошо – делай сам, – изрек инженер, умудренно удержавшись от того, чтобы наделить удаляющихся акторов пятой итерации ускорительными пинками. Я, устав от происходящего, вынужденно согласился: слишком намаялись мы с ней, нашей попыткой номер пять.

У нас даже имелся подробный план работ! На проверку всей площадки отводилось целых шесть часов… Пять из которых уже прошли.

– Поспешим, – предложил я. – Никакого желания ломать график!

– Тем более, – согласился американец, – по мелочам. Добро бы, что-то серьезное… Ускоряемся!

Спешка нужна при ловле блох, а еще – это очень смешно.

Однако, вопреки расхожей советской поговорке, насмешить людей у нас не получилось – вероятно, просто потому, что на вблизи не оказалось никого смешливого… Вообще никого! Все, кто мог и успел, попрятались – не желая делать работу пусть и обязательную, но скучную и неприятную.

Представьте себе, закончили вовремя: уложились в оставшийся час.

– Мы молодцы, – заключил Хьюстон. Я в ответ только кивнул, борясь с желанием высунуть язык.

Всего нам удалось найти двенадцать источников эфирных помех: одиннадцать стационарных и один, так сказать, мобильный. Стационарные мы экранировали, мобильный (забытый кем-то на площадке элофон) – торжественно засунули в хладного железа сейф и мстительно закрыли на ключ.

– Не отдадим, – решил я.

– Отдадим, если сам догадается, – возразил Денис Николаевич. – А так – пусть пока лежит! Рабочий день, кстати, всё.

– Ой, – невпопад согласился я.

Решили отметить окончание дня – выпив по чашке (в моем случае – вылакав по миске) чего-нибудь вкусного и без всякого спирта.

– Кофе закончился, – сообщил я американцу. – По крайней мере, в тумбе.

– Дай, я посмотрю, – расстроился коллега. – И правда, только чай… Ладно, вполне подойдет!

Успели запустить samovar, вскипятить воду, даже насыпать мелкого чайного листа в заварочный чайник… И ничего больше.

В восемнадцать десять нас настигло неотвратимое: явился патруль трудовой инспекции.

Сегодня таковой состоял из одного человека: эльфа, пожилого и чудовищно занудного, как и все жители пущ. Не в смысле, конечно, «все пожилые», но вот по части правил и инструкций…

– Товарищи, – сообщил нам грозный враг нарушения трудовой дисциплины, привычно уже растягивая гласные, – вас обоих нет в списках участников сверхурочных работ! Вам следует покинуть площадку!

Ворчали, огрызались, подчинились – при этом инженер Хьюстон клацал зубами и рычал чуть ли не громче, чем я сам.

Пошли, и вышли прочь.

– У меня есть мысль, Локи, – сообщил инженер по дороге в жилой корпус.

– У тебя она всегда есть, Денис, – ответил я. – И я догадываюсь, какая именно. Идем же!

Да, мы совсем подружились, перешли на «ты», и из принципа общались между собой только на советском. Мысль же заключалась в следующем: буфет закрывается в девять вечера, в тот же момент не было еще и семи часов пополудни… Значит – в буфет!

– Знаешь, Локи, – сообщил мне утоливший первую жажду и легкий голод коллега, – а я и не думал, что мы с тобой можем так лихо сработаться.

Я согласился: общение наше раньше… Не было никакого общения!

– Да уж, – подтвердил я. – Цапались, как кошка с собакой. Причем кто из нас двоих собака, понятно сходу, а вот с кошкой не все так просто.

Тут инженер Хьюстон изволил даже не засмеяться: он натурально заржал в голос, что твой конь. Смех оказался странным: невеселым, но громким и долгим. На нас стали оборачиваться и посматривать со значением, а кто-то из прочих посетителей буфета даже предложил нам…

– Что это с ним? – спросил неизвестный мне товарищ, одетый в комбинезон младшего техника. – Переработал? Ну что же вы так, товарищ! Отдыхать же надо!

Я смотрел на Дениса с недоуменно: по скромному моему убеждению, ничего, способного вызвать истерику сказано не было. Перебивать хохочущего американца не пришлось: я подумал, что сейчас тот успокоится и сам все расскажет. Так, в итоге, и вышло.

– Локи, ты ведь ничего не знаешь о моей жизни в Америке, верно? – уточнил, отсмеявшись, мой товарищ и коллега.

Я ничего не не знал – кроме той скудной информации, что со мной разделили девушка Анна Стогова и другие официальные лица.

Дэннис Николас Хьюстон, американский инженер и коммунист, получивший политическое убежище в Советском Союзе. Родился и вырос в бедной семье. Образом неизвестным смог получить пристойное образование. Кажется, был на старой родине редким ходоком, каковое качество не избыл окончательно и на Родине новой. Чистокровный хомо сапиенс сапиенс, эфирные силы стандартные до средних, не дурак выпить, в позе Ромберга устойчив…

Пока я пытался вспомнить, кто такой этот ваш Ромберг, что за поза и почему так важна достигнутая в ней устойчивость, инженер прервал немного затянувшуюся паузу.

– Практически, все так и есть, – Денис Николаевич подтвердил все, мной подуманное – оказалось, что я произнес все или почти все свои мысли вслух. – Я только не очень понял про Ромберга. И, кстати, по поводу ходока – наносное. Ноблес оближ, как говорят наши галльские друзья из шестой, или какая у них там она по счету, республики… Единственное, в чем ты ошибаешься – это вид.

Я стал внимателен, присмотрелся и даже подключил свое знаменитое чутье: сразу в двух диапазонах, интуитивном и визуальном.

Что в первом, что во втором товарищ Хьюстон ощущался человеком базовой линии, за исключением смутного какого-то искажения, которое я, не будь между нами этого разговора, отнес бы на счет внешних наводок или вовсе посчитал по разряду статистической погрешности. Мало ли, какая человеческая раса из сотен, населяющих Землю, могла влезть на родовое древо моего собеседника два-три десятка поколений назад?

– А что вид? – я даже подумал на секунду, что к инженеру вернулось его идиотское чувство юмора, и прямо сейчас он меня разыгрывает, а я, стало быть, розыгрышу поддаюсь.

– Скажи, Локи… Ты вообще в курсе того, как в североамериканских соединенных штатах живется представителям человечества, не относящимся к чистокровным хомо, которые конкретно дважды сапиенс? – Денис посмотрел на меня как-то необычайно серьезно, и мысль о возможном розыгрыше померла, толком не родившись. – Даже эльфы, карлы, гномы и – в некоторых штатах – гоблины, считаются вполне себе людьми. Бывает местечковый расизм, но это полная ерунда по сравнению с видизмом, как говорят в СССР, махровым.

Про признак, присущий полотенцам, я не уловил – достаточно серьезный запас известных мне советских идиом всеобъемлющим не был, но этот вопрос я решил прояснить как-нибудь потом.

– Тебе какую версию, советскую или антлантическую? – осторожно уточнил я.

– Можно даже обе, – немедленно отреагировал инженер. – Все равно ни та, ни другая и близко не стоит к реальному масштабу бедствия. Ты ведь знаешь, какие народы считались коренными до завоевания Северной Америки европейскими хомо?

– Конечно, знаю, – как раз об этом я могу рассказывать долго, и, тщу себя надеждой, интересно. – Север и крайний север были заселены моими видовыми родственниками, причем не так давно, веке в девятом. Эрик Рыжая Шкура, Рагнар Шерстяные Лапы, другие достойные представители хвостатых и мохнатых северян. Юг – это орки и урукиды, причем тысяч десять лет назад, явились через Северный Перешеек из Азии. Центр… Тоже что-то было, но как-то смутно.

– Вот! Как раз это самое «смутно» – следствие политики властей… Тамошних! – несколько даже горячо сообщил мне собеседник. – Центр континента еще со времен палеолита был за фелиноидам, то есть – коренными котоамериканцами! Теперь их и осталось мало, и живут они в резервациях, буквально на подножном корму, и в городах работы им не видать – разве что, высотными рабочими.

– Ну да, – зачем-то перебил я. – Хомо сапиенс фелис не боятся высоты!

Такая острая, я бы даже сказал, яростная, позиция представителя социального большинства в отношении угнетенных коренных жителей делала моему визави честь. Денис Николаевич неожиданно раскрылся передо мной с новой, прогрессивной, стороны, и сторона эта немедленно вызвала уважение.

– Но ведь сам ты, – я решил, все же, внести ясность в ситуацию, – стопроцентный человек в том самом, американском, понимании?

Хьюстон вдруг весь как-то ссутулился, оперся локтями о столик, и посмотрел мне прямо в глаза взглядом собаки, незаслуженно побитой любимым хозяином.

– В том и дело, – ответил он минуту спустя. – В том и дело, что человек, да не совсем.