Глава 4. Работа под контролем.

«Кто-то сказал, что жизнь была бы тяжелой, если бы не честные глаза собак. Дурак он. Собака – это хорошо. Но самое лучшее – это честные глаза людей»

Лаврентий Берия

Сначала мы летели, и длилось это недолго. Аппарат наш двигался с огромной скоростью, к тому же сам я пусть и некрепко, но спал… Будто бы закрыл глаза и тут же их открыл!

Хорошо, что я больше не боюсь летать.

Прилетели. Я собрался было подняться на ноги: сделать этого мне не дали привязные ремни.

– Минуту, профессор, – попросил один из моих спасителей. – Проверим. Мало ли – контузия, ушиб, трещины в ребрах!

Лечебный амулет знакомой формы – почти таким же пользовался и я сам – в ту зиму, когда вдруг увлекся горными лыжами…

– Показатели в норме, – тот же человек в маске отстегнул меня от щита. – Можете вставать, профессор!

На ноги я встал сам, пусть и с некоторым трудом, шел – тоже сам, но до двери служебной квартиры меня провожали трое: тот, что со знакомым голосом и еще двое подчиненных спасителей, всю дорогу молчавших.

Отвели, водворили в квартиру, оставили спать. Я нашел в себе силы наскоро принять душ, после чего рухнул на кровать прямо поверх покрывала.

Уснул еще в падении.

Утром меня вежливо разбудили, дали привести себя в порядок и пригласили на беседу, хотя я ожидал допроса – возможно, жесткого.

– А ведь я им почти поверил, этим негодяям, – меня все еще трясло, но говорить я мог уже совсем внятно. – Видел нестыковки, чуял их буквально, но относил на счет… – Я замялся, подбирая слова.

– Догадываюсь, – ответил старший майор Транин. – На счет опасной и не очень адекватной репутации нашей службы на Заокраинном, – дэв-чесу усмехнулся, – Западе. Проще говоря, «они со странностями, но так положено», да?

– Спросите любого атланта, – согласился я, – услышите ровно то же самое, почти слово в слово.

Ответил и вздохнул с облегчением: не пришлось произносить вслух неприятные собеседнику слова.

Мы сидели вчетвером: сам старший майор, его подчиненный – товарищ Мотауллин, моя помощница и переводчик, она же – девушка Анна Стогова, и, наконец, я сам.

Сидели в одном помещении, но за разными столами: двое, первый и последний, за одним, двое средних – за соседним. В роли помещения был местный буфет – тот самый, отделенный от остальной столовой.

Нас было прекрасно слышно, нам было слышно не хуже, даром, что те двое предпочитали помалкивать, обмениваясь иногда понимающими улыбками или какими-то неявными, мне непонятными, жестами.

– Видите ли, Лодур, – пустился в пояснения мой синелицый собеседник, – одно из главных правил, как иногда говорят, kontory таково: – мы… Скучные. Потому, что подчиняемся Уставу нашей службы – куда более строгому и детальному, чем, например, армейский. Большинство действий моих лично, подчиненных и коллег регламентированы настолько, что из всех логик подчиняются только формальной!

Товарищ старший майор немного помолчал, дав мне время то ли ответить, то ли обдумать сказанное. Я предпочел второе – иногда, чтобы сойти за умного, стоит промолчать.

– Ну вот, один из способов надежно отличить настоящего chekista от поддельного – такие особенности поведения. Если сотрудник organov ведет себя вызывающе, кричит, машет руками, выдает излишние эмоции – в целом, будто играет роль второго плана на сцене заштатного театра – это почти всегда означает, что командир госбезопасности или поддельный, или слишком недавно служит в Комитете. Да вы же и сами с подобным столкнулись, совсем недавно!

– Verbovochny podhod, – вспомнил я обстоятельства знакомства с товарищем Мотауллиным. – Помню. Лихо тогда получилось.

– С точки зрения атлантического обывателя все должно быть наоборот, – продолжил Транин. – Кей-джи-би, если верить постановкам визио, книгам, звуковым спектаклям, на все сто процентов состоит из истеричек, изуверов и больных ментально инвалидов. Просто кошмар, как мы тут все выживаем, правда?

Я усмехнулся: Транин сейчас был полностью прав. Образ государственного тайного полицейского, служащего по советскую сторону Рассвета, всегда представлялся мне именно таким.

– Я Вам, профессор, больше скажу, – почти развеселился дэв-чесу. – Некоторые слухи мы распускаем сами… Но бывают и исключения.

– Мне и показалось, – весело, в тон, ответил я, – что случилось как раз одно из последних. Все выглядело и звучало настолько безумно, что за этим сумасшествием была видна система! Странная, нелогичная, но связная!

Ненадолго прервали разговор: разносчица принесла чай. Старшему майору – в чашке с блюдцем, мне – в большой пиале. К чаю полагалась тарелочка сладких закусок – хотя я съел бы что-нибудь существеннее. Сами понимаете, голодовка, нервотрепка…

Других посетителей в буфете не оказалось: товарищи командиры переговорили накоротке с администрацией, после чего на двери – снаружи – те вывесили объявление – белую табличку с черными буквами «Специальное обслуживание». Видимо, поэтому никто и не пытался присоседиться к нам четверым – все завтракали в зале столовой.

Я был благодарен товарищу Транину за выбор места для беседы: хорошо, что мы засели в буфете, а не в комнате perviy otdel: от помещений казенных меня уже откровенно тошнило, и говорить нормально я бы не смог.

– Система… Разумеется. – Старший майор ловко ухватил кусочек халвы, забросил его в рот и запил беззвучно чаем. Я повторил маневр офицера, притом даже тому позавидовал: сам я не умею ни есть, ни пить так, чтобы выходило настолько же бесшумно. Хорошо хоть, халва оказалась одной из немногих сладостей, не вызывающих у меня аллергии, – Скажем так, криминальная, и немного, чтобы вы понимали, не наша.

– Не ваша… В виду имеется Комитет? – я приподнял бровь.

– Еще более не наша, – поморщился старший майор. – Работали бандиты советские, доморощеные – пусть мне и стыдно признавать, что за сто с лишним лет советской власти нам так и не удалось таких извести! Вот только обучение они прошли… Слишком интересное. Помните тех, мурманских?

Еще бы я – и не помнил!

– Если бы те бандиты были хоть наполовину столь же обучены, – продолжил Транин, – у Вас, профессор, не было бы ни единого шанса! Основы психологии, наркологии, магии контакта, алхимии, социологии масс – словом, агент с той стороны Рассвета готовил себе оперативную базу, а может – что-то похуже. Мы бы, я думаю, еще долго искали что рядовых исполнителей, что главных фигурантов – если бы не некий иностранный профессор!

Я приосанился: люблю, когда меня хвалят, пусть и гордиться было нечем.

– Больше всего, – уточнил я, – меня поразило то, с какой легкостью они – пусть и на словах – расправились с Анной… Еще – на деле, с моим сокамерником, как его…

– Анна – вот она, – порадовал меня очевидным государственный полицейский. – Жива, здорова, и, кстати, никакая не капитан. У нее вообще нет звания по армейской линии!

Я решил поверить: отметив, между тем, что товарищ старший майор ничего не сказал о народном ополчении, да и своем Komitet – тоже. Возможно, так вышло случайно.

– Фамилия Вашего сокамерника, продолжил офицер, – Большов-Муззин, и она ненастоящая. Вам, профессор, ничего не показалось знакомым в его облике, поведении, легенде, наконец?

Догадка поразила меня, будто молния ударила. Ну конечно!

Британский язык, которым я владею на уровне родного, был для меня таким не всегда. Проще говоря, я, как и почти сто процентов исландских школьников, этот язык учил – несмотря на сложные отношения между нашим государством и тем, что занимает Большой Остров, языка главного торгового партнера не полагалось не знать.

Не всех учили одинаково: кто во что горазд, у кого на что хватало денег.

В нашем Свободном Владении есть своя школа, в ней трудятся отличные учителя – не как в столице, но не сильно хуже. Некоторые приезжают из Исафьордюра и даже Рейкьявика: барн Аскин попросту платят куда лучше, чем может позволить себе муниципальный совет… Британскому языку, разумеется, в школе учат тоже.

Кроме самих уроков, домашнего задания, школьной программы в общем смысле, бывают и дополнительные материалы: в качестве такового часто выступают визио-постановки – рисованные, примитивные, предназначенные именно что для детей.

Был там один такой персонаж – мохнатый, зеленоватый, постоянно повторявший одни и те же британские слова… Страшно похож. Mazzi. I am Big Mazzi…

Старший майор кивал согласно.

– Неясно только, – завершил я рассказ о своей догадке, – зачем это было нужно этим. Которые те. И ведь он, то ли Муззин, то ли нет, меня напугал, очень сильно!

– Чем же? – Уточнил Транин.

– Подумал, – ответил я, – что со мной в одной камере – реликтовый людоед…

– Так и было, – озадачил меня Транин. – Людоед, реликтовый. Йети.

– Мне он сказал, – возразил я, – что название его народа – голуб-яван. Дескать, йети – неразумны, они же…

– Те же йети, – перебил меня государственный полицейский. – Голуб-яван – другое название того же вида. Неразумны, крайне агрессивны, с удовольствием поедают мясо разумных существ.

– Не знаю, – поежился я: картина жевания мохнатого профессора не менее мохнатым реликтовым гоминидом встала перед внутренним взором и уходить не торопилась. – Болтал он довольно бойко и весьма осмысленно.

– Умение болтать – не признак ума, – возразил старший майор. – Тем более, что говорил не он сам… Йети был использован для создания биотехноголема. Вы ведь, профессор, знаете, что такое биотехноголем?

– Какого класса? – показал я свое знакомство с темой.

– Седьмого, – уточнил старший майор. – Дистанционно управляемый.

Мне вдруг понадобилась передышка: слишком много всего сошлось в одной точке, и я ухватился за порядком остывшую пиалу, словно за спасательный круг – пока лакал, думал. Товарищ Транин терпеливо ждал.

Наконец, чай закончился – вместе с поводом немного помолчать.

– Того, кто управлял големом… Его нашли? Поймали? Кто это?

– Увы, нет. Отследили линию эфирного управления – она потерялась в южных кварталах Мурманска. Успели, видимо, обрубить хвосты… Да, и в голову людоеду стреляли за этим же – чтобы как можно надежнее сломать контрольное устройство.

Перегрузка… Ох, перегрузка! Будто специально так подстроено – завалить профессора фактами и фактиками, чтобы не оставить ни времени, ни ума на выводы и домыслы.

– Товарищ старший майор… – решился я задать вопрос. – Зачем вы мне все это рассказываете? С какой целью? Это же, наверное, секретная информация?

– Никакого секрета здесь нет, – улыбнулся Транин. – Ни служебного, ни личного. Более того, инструкция прямо требует ввести вас в курс дела: нам еще предстоит ловить негодяев, и тут вы нам можете помочь… Или помешать, это уж как выйдет. Решение ознакомить вас с деталями было принято не мной…

– Там? – я указал глазами на потолок, имея в виду пресловутое «наверху».

– Именно, – не стал отпираться товарищ старший майор.

– Мне придется ходить, постоянно осматриваясь, – почти пожаловался я. – Не открывать двери незнакомцам, не брать трубку элофона – мало ли… Как-то я себе иначе представлял общественную безопасность полицейского государства!

Если бы мой собеседник был светлокожий хуман, он бы, верно, побагровел.

Я отчетливо понимал, что снова нарываюсь на грубость или еще что-нибудь нехорошее, но сдержаться уже не мог – это было выше моих сил.

– Надо же, какое совпадение, – взял, наконец, себя в руки товарищ старший майор. – Как раз собирался с Вами, профессор, поговорить именно на эту тему. Вернее, на смежную.

Я навострил уши: в буквальном смысле – поднял их вертикально и развернул в сторону источника звука.

– Давайте поговорим, конечно, – ответил. – Все равно сам собирался…

– Скажите, как так вышло, что Вы практически ни с кем не общаетесь? – удивил меня вопросом товарищ Транин. Удивил тем более, что это категорически не было правдой – человека, более общительного, чем ваш покорный слуга, нужно еще поискать, и то – не найдете.

– Но я… – попытался возразить, и был перебит.

– Именно вы, профессор! – дэв-чесу из почти расслабленного сделался сосредоточенным и даже нервным. – По нашим данным, на Родине – и в Атлантике в целом, – у Вас остались друзья, коллеги, родственники… Невеста, в конце концов! Отчего последний раз вы звонили кому-то из них более недели назад?

Несмотря на то, что профессор Амлетссон похож на собаку, прямо сейчас он почувствовал себя свиньей. Оправдываться, однако, принялся – таков уж характер, и в пятьдесят с лишним лет переделывать себя сложно, поздно и даже немного глупо…

– С родней я состою в переписке, – принялся я оправдываться больше перед самим собой, чем перед офицером всемогущей спецслужбы. – Так повелось… Еще с тех пор, когда голосовой эфирный трафик стоил в сорок раз дороже текстового. Особенности передачи данных в северных морях, знаете ли – волшебные твари, атмосферные явления, просто холодно. К нашим дням уже проложили надежный кабель, трафик подешевел, но привычка – осталась.

– Допустим, – сдвинул брови старший майор. – Что до остальных, особенно – вашей невесты? В самом начале скажем так, командировки, вы созванивались почти ежедневно, теперь же…

– Например, у меня не было личного элофона, – я унял недовольство, глухо рычащее в груди, и ответил как можно более дружелюбно. В самом деле, одного ареста в неделю мне вполне достаточно, даже если первый из тех и не был настоящим. – Мне его сломали. Пулей. На глазах, между прочим, вашей сотрудницы, – я кивнул в сторону болтающих, шепотом, но вполне мило, девушки Анны Стоговой и Рустама Багаутдиновича Мотауллина.

– Не нашей. Но хорошо, допустим, – Транин или решил не спорить с моими аргументами, или сделал такой вид.

Лучше бы я сам с ними согласился, честное слово! Рвущееся наружу грозное рычание адресатом своим не имело ни самого старшего майора, ни весь Комитет Государственной Безопасности в целом. Зарычать мне стоило на себя самого!

От этого хотелось повести себя на манер наказанной собаки: прижать уши, опустить виновато повиливающий хвост и не смотреть собеседнику в глаза. Сдержаться удалось с трудом.

Лучшая защита – нападение. Я немедленно принялся искать внутри себя причину, повод, хоть что-нибудь, чтобы рассердиться на старшего майора – так, чтобы это не казалось слишком надуманным… Нашел.

– Мне, товарищ старший майор, – начал я почти официально, – более всего непонятно вот что.

– Излагайте, – Транин сделал внимательное выражение лица.

– Мои личные контакты – мое личное дело. Чем вызван такой деятельный интерес вашей службы к тому, с кем я общаюсь? Понимаю – вам положено интересоваться подобным по долгу службы, но спрашивать такое у figurant напрямую и в лицо – это уже слишком!

Чего угодно ожидал, в общем. Холодного тона, взрыва негодования, площадной ругани, даже нового ареста… Получил совсем иное.

Старший майор Транин улыбнулся. Не так, как положено, даже не так, как обычно – в улыбке его тепла было не меньше, чем когда улыбается доктор Железо или советский астронавт.

Еще мне показалось, что сидящий за соседним столиком Рустам Багаутдинович – я очень удачно забыл офицерское звание товарища Мотауллина – зримо расслабился, перестав играть в гляделки с моим левым фасом: пристальный взгляд я ощущал во все время разговора с его, Рустама, начальством.

У меня отличное воображение: показалось даже, что раздался щелчок предохранителя, снимаемого с боевого взвода! Хотя тот из офицеров, что был в этой комнате младшим, огнестрельного оружия при себе не имел. Или умело то скрывал, что для меня сейчас было одно и то же.

Профессор Амлетссон – не дурак. Был бы дурак – не понял бы, что все, что сейчас происходило, было проверкой. Не знаю уж, что именно проверял офицер государственной тайной полиции, но саму процедуру я прошел.

– Вот вам интересно, почему я Вас об этом спрашиваю, профессор… – откинулся на спинку стула товарищ старший майор, – Просто потому, что такое поведение – в смысле резкого обрывания постоянных контактов – явный признак работы под контролем.

– Извините, под чем? – всерьез удивился я.