Тишина опять. Эм домой пешком. Вдоль дороги походкой, то и дело пытающейся стать шатающейся. Как скороговорка с шипящими. На дороге пусто. Только что-то то тут, то там пробегает в колосьях, воздух, животное… Если что-то проедет за три километра отсюда, кожа Эм узнает, и всей остальной Эм только поганей от этой новой способности… вот и оно. Грузовик. Далеко ещё, сзади. Но птица, гулявшая по обочине, сигает в траву, и Эм такая же – раньше, чем голова успеет сказать телу что-то разумное – оно срывает себя в колосья, бежит, разгребая их, захлёбываясь, будто они, ударяя, ещё и забиваются в глотку, шурша сплошным белым шумом, расшвыривая кузнечиков… Пока голова, наконец, не восстанавливает себя в правах. Грохот сзади, с дороги. Сбитое дыханье здесь. Колосья в карманах, в носках, в волосах. Эм берёт себя в руки в прямом смысле: сначала голову – за виски, потом коленки. Потом решает не возвращаться к возможным машинам и идти напрямик, сквозь овёс. Грохот скрылся. Походка теперь не пытается стать шатающейся, но каждые 20-30 шагов кидает на землю (хотя спотыкаться, вроде бы, не обо что). Когда дома́, и её в том числе, уже в зоне видимости – грохаешься опять, встаёшь и – чувствуешь что-то сзади. Обернуться.

В паре метров от неё лежит на животе её сосед, смотрит в бинокль на дорогу – волосы из бороды смешались с колосьями. Поворачивает голову, поменяв соотношенье волос и колосьев, смотрит в бинокль на Эм.

- Анечка? Здравствуй. Ты в цивилизацию или обратно? – не отводя прибор.

- Здравствуйте.

- А вот… в цивилизации есть такая штука… - снова смотрит в бинокль на дорогу, - …коньяк в магазинах… Если я тебе денег дам… Ты не купишь мне?.. Хочу попробовать.

- Ну… - неуверенно, - несовершеннолетней не продадут…

Сосед вздыхает. И дальше молчит и не двигается. С биноклем, смотря на дорогу. Стебли шушукаются. Эм ждёт какое-то время.

- До свидания?

…

Отправляется к дому.

Дом слышно за несколько метров – стены шипят о преступности, за ними смотрят новости. Шипеньем шевелит занавески в окне, траву возле дома, волосы и шнурки, когда оказываешься под дверью.

Эм входит. С ней вместе заносит перекати-поле. Идёт на звук и свет.

В комнате пусто, но телик работает.

Ком травы ездит по первому этажу.

Эм заглядывает в соседнюю комнату. Отца. Спит. Табуретка рядом, на ней остатки завтрака…

Вернуться, найти взглядом пульт, выключает телик.

- Эй, кова хрена ты выключила, я слушаю.

Включить обратно.

«…мешана оказалась милиция в шшшшш»

Сонно, почти не размыкая губ: «Милиция, угу, никому нельзя верить». Или что-то вроде.

Эм хмурится, слушает ту комнату, не слушает телевизор, правда, зная, чего ожидать от обоих, поэтому как-то смутно, опять сквозь своё. Ничего ожидаемо не услышав, она отворачивается от комнаты и топчется мыслью и взглядом, не в силах придумать, что делать дальше, несколько часов до мамы, когда ничего не получится делать.

Потом топчется буквально, добирается до кухни, и тут откуда-то из посудной полки сверху что-то прыгает ей на голову, больно бухнув в темя – что-то невидимое – потом, падая, в живот – может, часы без еды и сна, может, будущее, может, дух мёртвой кошки, как бы то ни было, Эм скручивает и тащит на пол или (на выбор) прочь из кухни к себе наверх. Она выбирает это.

Там – здесь – на ходу выбирается из одной кроссовки, с другой так не получается, из одной лямки рюкзыча, и она уже на кровати, в кроссовке, одежде и сбрасывает на пол рюкзыч…

Сворачивается улиткой. На первом живёт телевизор… Попытаться отогнуть край пледа и укрыться им… Отключается.

За окном солнце едет к вечеру, к чёрту, между дымными пятнами (туч), поле как шкура пятнистого животного: клок под солнцем, клок под тучей, куда-то движется: дышит возбуждённо, потом затихает. Шерстинки пыльные, лоснящиеся у корней и сухие на кончиках. Потом они сереют. Потом темнеют.

- И что, жрать никто не пойдёт?!

Мамин крик будит Эм. Вечер. Почти уже ночь. За окном неизвестные тёмные массы, воздушные, краской или космическим веществом – отсюда не узнаешь, сиплый ветер, не умеющий свистеть, и где-то псине тоскливо.

- Всем плохо, а мне хорошо, так понимать вас, что ли?! – это бывает не каждый день, но, если она кричит после работы, она молодеет. – За весь день посуду помыть было сложно?! – ходя так по дому – скорость и резкость почти подростковые – разряжая горло, молчавшее весь день, она моложе лицом и моложе голосом, все лампочки прячут свет на миг, где она. – Эй, ты, тело! – бухает кулаком в косяк отцовой комнаты (отзывается лампочка)… передумывает, идёт на чердак. – А ты… - отбивает дверь к стенке, свет, проносится взглядом по комнате. – Чё за срач у тебя в комнате?! В грязной одежде на кровати – ты у нас теперь что, животное?! Ты же девушка всё-таки! Или кто?!

Мышцы Эм сжимаются (для держания на себе прозрачной тяжести), она утыкается взглядом в окно, остановленным и напряжённым. Мать за спиной гасит свет и трескает дверью.

Она стучит ступеньками, ветер стучит в стены. В окна.

Как пьяный любовник.

- Ну и пошли вы, - спокойным, но всё ещё молодым. – Ни с кем не буду разговаривать. – почти шёпот. Не то устало, не то приняла решение.

Потом она плачет, моя посуду, но это совсем после, когда все предположительно спят и никто предположительно не узнает.

Ночь хотела дождя и боялась. Этот взрывоопасный гриб над полем и до антенны одного из домов пах озоном, пах грохочущей стиркой, большой скоростью вращенья в барабане всего, что видно на километры вокруг: земли, домов, людей и зверей, досок, столбов с проводами, растений, птиц, мусора… Поэтому всё, что может чувствовать, либо показывалось из нор и опасливо поднимало глаза, либо стремилось забиться под землю до самого кембрия, только люди – как известно, бесчувственные – спали как обычно, впрочем, беспокойно. Тысячи глазок в поле следили за угрозой, в угрозе клубилось, решалось и взвешивалось всю ночь, пока, наконец, с краю неба не засветили день – слабой аппаратурой, которую надо было ещё настраивать, она была мутной и норовила моргнуть или сдохнуть. Оттуда, от аппаратуры, тоже тянуло влагой по пригибающейся траве. В туче что-то решили – её тяжело качнуло и медленно, с почти слышным гудением – всем, кроме людей, как обычно – понесло на запад, к чьим-то чужим крышам, антеннам и коммуникациям. Все, кто не спал ночью – кто облегчённо, кто разочарованно – выдохнули и полезли спать днём. Все, кто прятался в кембрии, осторожно пошли на разведку. Настроения петь не было ни у одной птицы.

Эм роется под кроватью. Выгребает пыльные старые вещи – на свет, но не в своё внимание. Рука набредает на нужную – плеер – поехал на свет, на свету оказывается кассетным, старым, одна кнопка запала, другую деталь тут же приматывают скотчем.

- Вот теперь, девочка, ты человек, - это память.

Память сидит на кровати в виде не то дед Мороза, не то солдата, один костюм смешан со вторым, и вручает ей этот плеер, второй рукой гипнотически-нервно вертя сигарету между всех пальцев этой руки, то заводя её за спину или пряча куда-нибудь в зону тени от шубы на солдатском, то плюя и демонстративно устраивая шоу с вращением сигареты.

- Береги как зеницу ока, - Эм – лет 5, плееру – уже тогда возраст с одной запавшей кнопкой. – Если не сдохну, потом вернёшь, - бороду резко сдувает вбок: рассчитать под ней то дыхание, от какого бы не сдувало, у Мороза не получается. – Если сдохну, считай, подарок. Пользоваться умеешь?

Откуда-то – память не помнит, откуда – не то из-за кирзового сапога, а там из-под кровати, не то из мешка с подарками появляется картонная коробка с кассетами – плотно стиснутыми друг с другом, в упаковках, без, в самодельных конвертиках и обёртках, объединённых в группы резинками для волос и самостоятельных.

- Это, сука, золото. Это, сука, коллекция платины и бриллиантов – в одной, сука, сраной, коробке. Это то, что тебе повезло, как Рокфеллеру-мать-его-накрест-Ротшильдову – и это то, что останется после меня. С Новым годом, микро, прочуй, что те-е перепало.

И они слушали Раммштайн, а потом Сектор газа, а потом Мэрлина Мэнсона, а потом ещё Летова, пока кто-то ли, что-то ли не столкнуло деда Солдата с кровати и не призвало проваливать дальше, потому как ему уже пора было куда-то дальше проваливать. Кассеты и плеер же оставались жить здесь и – неизвестно, передались ли вкусы по наследству или Эм и сама склонна была считать золотом те же вещи – но коробка жила на свету (а не под кроватью), ближе к магнитофону, и по сей день, в окружении своих собратьев, в основном, тех же стилей.

- Фил, - 5-летняя Эм держала наушник в ухе пальцами, потому что иначе он вылетал от качаний солдата Мороза, - так а можно мне это слушать? Или только охранять?

Внятного ответа не последовало.

Утренний голубой прожектор скользнул по кассетам тонким пыльно-холодным лезвием, успев отсчитать пять-шесть, коробкам, всей комнате и ушёл в другой дом, оставив, впрочем, здесь сумерки уже на тон-два светлее, чем было. Эм тоже отсчитывает кассеты – тоже в пределах пяти. Потом последний заплыв под кровать и выныриванье в ещё более светлом мире с батарейками.

Мать почти собралась на работу, хотя ей и кажется, что с неё что-то вязко стекает вниз – то ли лицо (складки губ, щёки, брови…), то ли плечи и грудь, то ли платье – хлюпает под ногами и должно бы мешать собираться, но движенья заточены и автономны.

Что-то притягивает её из кухни.

Аня стоит у окна, изучая что-то за ним и обстукивая пальцами ручку корзины старых и пыльных яблок.

- Дочь?

Эм слышит, но не отвечает. Она машинально берёт яблоко и откусывает, сколько бы съела мелкая птица.

- Куда грязное?

Обнаружив у себя в руке это грязное, Эм откладывает запрещённый плод в сторону, на подоконник.

Мать ждёт чего-то смутные полминуты, а потом её ноги идут в прихожую. В одном из дверных проёмов она говорит:

- Ты чего-то хотела сказать?

Утро в окне густо-синее, в отпечатках пальцев и точках от мух, под окном ползает туман, иногда выгибая спину или куря в карниз, в углах комнат ещё совсем темень. Эм кидает взгляд на корзину, дотрагивается до бочков на яблоках и принимает решение. Отрицательно качает головой.

Мать не может её видеть, но, согласно тишине, тоже стихнув внезапно, следя за походкой и дыханием, словно ей нельзя кого-то спугнуть, хоть и не отдавая себе отчёт, - выходит из дома. И лицо (особенно брови) (и тело, и платье) теперь не стекает, а (неизвестно, с чего) напряжено.

В автобусе привалиться к стеклу лбом, плечом и, хотя их от этого бьёт, трясёт и держит дрожащими, игнорировать это. Смотреть вниз, в окно.

- Так… кхм. Трудные случаи… кхм. То, с чем почти не справляются… кхм… современные школьники. А… меж тем, они часто встречаются в… кхм… контрольных.

Алгебру ведёт биологичка, и тут ей приходится пачкать мелом сухие руки (как будто это твои ногти и кожа – белый сыпучий, крошащийся мел…) и в лоб находить себя не на своём месте.

- Что вот мы можем сделать в данном случае?

Поэтому голос всегда выдаёт её: то пожалуется, то растеряется, то просто начнёт покашливать посреди ровной, вытверженной речи – но только не смирно работать с ней заодно. Она берёт со стола, с романа учебник и начинает диктовать, что-то длинное, как уроборос из числа пи хлопо́к. Хлопки как по битому стеклу, дудка на заднем плане, то на заднем, то на переднем, речитатив, переходит в вокал, потом снова в речитатив, потом снова Эм завешивает наушники волосами и ищет точку, в которую можно смотреть, чтобы не смотреть, чтобы быть в музыке Кто-то кивает в такт, видно, тоже плеер Кто-то вертит в такт на пальце брелок-цепочку Кто-то качает ногой Кто-то стучит пальцем по столу или кончику ручки

В окне солнце ёжится и пытается приглушить свой свет, насколько это вообще выполнимо, с одной стороны его хочет съесть завод и высланный им крокодил из трубы, с другой – призрак вымерших динозавров в форме тучи в форме трицератопса, они тянутся к нему и друг к другу и кто знает, чем это кончится, а по середине – ещё режет нить с пауком на конце – с нашей стороны стекла, ясен пень

То же солнце потом маломощно обсвечивает школьный двор, где, в основном, все всегда в тени, но можно поймать звезду на футболку, на кожу, на циферблат часов или секундомера, на кепку, когда бег по кругу, наклоны в такт или приседания, или когда, как физрук со свистком, специально гуляешь за солнцем по следу, пытаясь предугадать, где оно вынырнет в следующий раз Плеер, прицепленный к треникам, вроде рации или бомбы, не обратил на себя ничьего внимания, не слетел в процессе и не заговорил по-хорватски: «Съешь меня», - так что всё идёт

На следующем уроке приходится перематывать кассету вручную, карандашом, а после уроков, там, где кончаются дома и начинается поле, Эм, пройдя не так далеко вдоль дороги, вдруг оборачивается, чтоб понять, что развернула её тётка, стоящая у последнего дома и пристально изучающая её – теперь уже – лицо и полуоборот Насколько ей видно оттуда С лицом вождя краснокожих По которому не прочтёшь её чувства и мысли (допустим, мысль: а могла ли она быть на месте Эм…) (но точно прочтёшь её мрачность, суровость, напластования жёсткости за годы жизни и как там ещё называется вся эта срань) (Эм на расстоянии это, впрочем, не видно, а чуемо) Ей приносит оттуда, от женщины и домов, пару мёртвых, прозрачно-коричневых листьев, один прилипает к ноге, второй ходит кругами, сужая их, возле Тётке приносит ответный порыв ветра в её краснокожее сумрачное лицо и в платок с выбившейся паутиной возле пожара – её волосами Сухая колосьево-травяная рать между одной и второй закономерно подрагивает то там, то тут или чуть оборачивается то в одну, то в другую сторону

Отец сидит возле дома с ножом, машинально прокручивая им танец падающего кленового носика (как звалось это в детстве) и прочую фланкировку – в такт, разумеется, если б плеер всё ещё был включён Эм стоит у забора, сосед (один из) – сидит рядом с отцом и ножом и смолит

Он режет воздух, траву, дом и тучи восьмёрками или чем-то вроде, он порезался Всхрип Вроде конского или кабаньего, только быстро

- М-да… Раньше было раз плюнуть…