Дом, который станет к полудню серо-потрескавшимся, дом, который станет выцветше-дымно-голубым, дом, который будет облетевше-тёмно-зелёным, дом, которому быть потускневше-коричневым, их пустые сараи с холодным паром внутри, их тишина, их ленивый дым над только одной за всех трубой, всё как будто в дыхании Бога-ящера, он холодный и влажный, размером с Вселенную, у него нет эмоций. Всё растущее в поле подрагивает, всё растущее в огородах тоже, сбрасывая росу на низкорослых и младших, птиц, коров если кто-то и держит, то в тайне.

Соседка встаёт напротив дома Эм и прорывает воздух:

- Кто-нибудь на работу идёт? Опоздали!

Это сбрасывает мать с кровати.

Выдыхая то «Чёрт!», то «Боже!», она ходит по дому, пытаясь собраться как можно быстрей. Она длинноволоса, довольно красива, в кино она чаще играла бы жительниц города, чем деревни, чаще всего в деловом костюме, никогда – в джинсах, в театре она бы была взрослой женщиной, начиная с дипломных спектаклей и до глубокой, прекрасно скрываемой гримом, старости, у неё в икрах и висках всё ещё вчера, потому что усталость её не сегодняшняя, приходится то и дело дотрагиваться до них, замирая, как бы проверять, с ней ли они хоть физически.

На лестнице с чердака её ждёт Эм, сменившая одежду, но не сутки и физически, и, надо думать, духовно, у неё неспавшие глазницы и глаза, волосы, не видавшиеся с расчёской, но до странного (ей самой, её телу) обыденная поза.

Мать, заметив её и на миг останавливаясь:

- Дочь?.. Почему так рано?

Эм ищет слова, силу воли, набирает воздух, экономя, будто это опасно ей и/или запрещается:

- Доброе утро…

Мать в другой комнате.

Дверь с улицы распахнулась, впускает соседку и вопль:

- Ничего, что без стука?

Мать напевает «угу», скрипнув шалью, которую достаёт.

Эм захлёстывает вторая волна исканья слов или действий, чтоб, мать и соседка в сенях, кивают друг другу, подхватывают с пола сумки и оказываются за дверью, та отрезала их сухо, громко и резко, с улицы слышно отходящее:

- Помой посуду сразу, раз встала, - оно осекается, видимо, из-за отца.

Но к отцу это не прикоснулось и не разбудило, его дыханье, если вслушаться, можно найти в любой комнате дома, Эм сидит на ступеньках и слушает что-то – физически ли, духовно – внутреннее.

На остановке воздух гуляет змеями разных размеров и направлений по стеблям, песку дороги, волосам и шнуркам Эм. Расписанье на ржавой табличке, воткнутой в обочину, поёт ржавую песнь, если змея пройдёт мимо, сдаёт ей остатки росы с экстрактом ржавчины и служит единственным представителем ДРЧ1^[1] на много метров вокруг. Сообщает, что что-то происходит здесь дважды в день, оба утром, к первому опоздала мать (и ушла пешком), второго ждёт Эм.

Автобус тарахтит, вздрагивает всем нутром на любом выступе или впадине, даже если это сучок или велосипедный оттиск, до взвизга последней гайки с последним винтом, и плюётся своим газом так, будто это его способ выругаться.

Снаружи это круглобокий драндулет с содранным куском панциря под лобовым стеклом, подставляющим его внутренности в работе песку, ветру, влаге, дождям и снегам, листьям и птичьим перьям, весенней жидкой грязи и потенциальным ворам деталей, если кто не жалеет, а видит прок в старости.

Внутри это бурчащий, стучащий стёклами, бензиновый рай, если ездить в нём с детства, все углы скруглены, люди с конечных спят, склонясь лбом к стеклу, запрокинув голову на спинку и просто сидя с захлопнутыми глазами, несмотря на все встряски, движение, звуки, запах, вибрацию и мировые события.

Эм сидит, сев машинально или почти и не устраиваясь дальше, холодные руки спят на джинсовых ногах, смотрит в окно, смотрит куда-то в автобус, смотрит вниз, на свои руки, но разглядывает всё это время свои мысли. Входит старушка, осматривает всех, выбирает её. Доходит, роняет без интонаций:

- Старшим уступать не учили?

Эм встаёт, дальше едет, стоя, глядя, как за стеклом едет влажный пепельно-голубой воздух, поле, покрытое им и пропитанное, овраги с туманом внутри и оставшейся в них ночью, иногда дороги, выныривающие из злаков и трав внезапно и незаметные по-партизански, они часто значат остановку, иногда в конце них даже ждёт кто-нибудь одинокий, потом вновь поле и воздух, потом поле сперва ощутимо скорей, чем заметно, но всё более видимо начинает сякнуть, редеть, уменьшаться в росте, а в воздухе прибывает пепельного в пепельно-голубом, это значит – её остановка.

Качнуться к выходу, пойти к выходу, пауза, ступень, ступень, грунт, сзади вздыхает, захлопываясь, бронхитно прокашливает своё ржавое нутро и трогает с места, отдав воздуху столько дыхания и дороги с колёс, сколько нужно, чтоб память о нём была зримой, вещественной и ощущаемой, проводить его взглядом, потом посмотреть на первые дома, потом убрать взгляд и выдохнуть, потом пойти туда, дома молчат сквозь пепельно-прозрачных медуз, из которых сегодня воздух в посёлке, такие же, как её дом, ростом и формами, но чаще с каменной кожей, чем с деревянной, и с пеплом в красках, а не с синим, довольно-таки многочисленные. Эм идёт между ними одна, улицы пусты, есть волнистый асфальт, проколотый тут и там тёмной острой травой, как осока на суше, есть пыльные горшки с цветами за пыльными стёклами, есть хлопья красок и штукатурок, гуляющие по всему посёлку чужими ногами, если они появляются, или ветром, – в роли пены для волн асфальта и, особенно, берегов – идём минуты две-три и выходим на пепельно-голубой пустырь, а нет, двор, просто в центре пепельно-голубое здание, с забором напротив только одной из сторон, мимо Эм компания старшеклассников, кто-то бросает: «Прет», и скрываются где-то налево от школы, Эм слегка провожает их взглядом, потом её накрывает нервным холодом, она обнимает себя за локти, бросает на зданье какой-то подозревающий (сквозь усталость) взгляд и двигает туда, через пустырь к широким лестничным ступеням у входа, заваленным почти полностью постерами из журналов «Молоток» и «Все звёзды», среди них и на них сидит по-турецки мрачное шамано-рэперского вида существо со скотчем, клеем и ножницами, собирает из множества лиц и тел одно, Эм подходит и останавливается, у неё холодный тембр голоса, будто и он мёрзнет, немного ниже обычного:

- Привет…

Существо поднимает руку, потом голову.

- А где Кошка?

Теперь они одного пола и возраста.

- В лучших мирах.

- Уже?

- Ещё. Со вчера.

У Эм отваливается смысл её пребывания здесь, она оборачивается к сараю на школьном дворе, будто ответ в нём, но такой, что идти за ним тоже бессмысленно, тот как раз открывает дверь и глотает двух-трёх старшеклассников

…лампы гудят, как если б буддийское песнопение заклинило, одна пульсирующая от салатового к зелёному и одиннадцать фурацилиновых с пупырышками и рёбрами на поверхности, под пульсирующей в дальнем углу зона завсегдатаев сарая, один сегодня качается из стороны в сторону, как человек-маятник, с той же механистичностью и непогрешимостью ритма, медленного, с большой амплитудой и капюшоном на галазах, которым остальные хоть как-то скрывают его, в остальных из-за него толкаются смеховые черти, только и делаешь, что зажимаешь рот или втыкаешься рожей во что-либо, пряча, в конце концов его вдавливают в стену, и соседу до конца урока приходится сидеть почти на нём, под остальными лампами читают учебник или вроде как, биологичка читает любовный роман, Эм за пустой партой, не разбирая вещи, внутри глаз и внутри головы жарко, рукам и ногам холодно, время сгустилось в улиточную слизь и скользит с улиточной скоростью, в окне идёт снег, верней, остановлен: брызги краски на стёклах, за ними, домами и плотным слоистым воздухом труба маминого завода, как сигарета великана, если б он лежал там на спине и дышал в предполагаемое, хоть и не видимое сегодня солнце.

Дверь растянуто каркнула и открылась, везя на себе Кошку, руки за верх двери, ноги подобрать. Спрыгивает, её хвост махнул всем приветственно, хлопает Кошку по спине, фирменная ухмылка, идёт к нужному проходу меж парт:

- Здрасте.

- 20 минут опозданье. Два. Читаем учебник, параграф три.

Кошка в проходе, Эм и из-под зелёной лампы следят за ней, скидывает рюкзак на пол возле парты Эм, садится, размашисто обнимает Эм, улыбается рядом с ухом:

- Салют, - и дальше шепчет под партой, ища в рюкзаке, - Так. Я сегодня не здесь… Если кто будет спрашивать, ты придумаешь что-нибудь, лан?

Смотрит на Эм секунду в скрепление договора, потом устраивает голову у неё на плече

- А ты не вернёшься… поговорить? – вопрос того, кто знает ответ

вытягивает ноги, вес на плече тяжелеет, хвост набивается Эм за шиворот, дыханье мгновенно становится спящим, глаза открыты, в них отражаются лампы, со всеми пупырышками и рёбрами… Эм всё же двигает плечом под ней, потом ещё раз, потом встряхивает им, насколько возможно, но тоже зная итог, в Кошке от этого ничего не стронется

…ноги в джинсах старше, чем эти ноги, стучат по паркету последнего этажа, где темно и почти не бывает уроков, Эм находит себя бегущей по коридору и замедляется, в конце коридора – окно. К нему подойти уже шагом. Из щели на границе окна поддувает, и улица попадает внутрь, с песчинками двора, они и пыль этого этажа вьются в общей холодной зоне у границы, будто готовые к зарождению микрогалактик, у Эм в ладони отыскивается маркер, она раскрывает пальцы, кроме одного, разглядывает этот предмет… кроме, у Эм ничего с собой, по сторонам, сверху и снизу – пыльная тень, напротив – пыльный размытый свет из окна, за ним – что-то, на чём не фокусируются, что бывает фоном, но не пейзажем… Эм влезает коленями на подоконник (в пыль, краску, сушёную муху), закусывает губу и выводит на стекле:

Меня

вчера

из, - укол током, - насиловали

Больше смотреть на слово не получается, оно повторяет действие. Эм смотрит на мир сквозь и под записью.

Мир, попавшийся ей, - задний двор школы, переходящий в задние дворы жилых, травяной залив, отражающий небо тенями и бликами, сегодня тень сплошняком, дальше – дома-суда со странными парусами не сверху, а между друг другом, в виде белья на верёвках, оттуда сюда снесло красные боксёрские разгрызаемые теперь псами трусищи, почему-то они перетягивают их друг у друга с яростью, как живое мясо, бородатый старый охранник глядит на корриду задумчиво, с любимого бревна, где сидит обычно, положив руку, локоть или подбородок на трость

Эм открыла окно. Стукнулось об стену, плюнув отсохшей краской. По коленкам – более влажный, холодный воздух – внутрь, Эм наоборот – сперва одну ногу, держась за раму, потом, замявшись, вторую, под ногами воздух, четыре этажа воздуха, это мало, впрочем, для чего, она ещё толком не думала, вон охранник, увидит первым, увидит что?, вот собаки, у них будет мясо, да нет же, низко же

Справа в это смутно-мутное вносит Раммштайн или Мэрлина Мэнсона. «Fightsong» какую-нибудь, снеся мысли, а визуал превратив в клип: собаки дерутся в такт, охранник кивает в такт или стучит пальцем по набалдашнику трости. Посмотрев клип недолго, Эм поворачивается вправо – с этой стороны ей воткнули в ухо наушник. Второй провод тянется к парню, сидящему на полу у окна, тому, кто с утра веселил и чуть не выдал сараевцев – значит, после того урока его приволокли сюда отсыпаться, сейчас уже в состоянии Кошки с утра. Почувствовав, что провод двинулся, поднимает голову на неё. Через рок, несколько инструментов, вокал:

- Клёво, да?.. Любишь?

- …Да.

- А ты чё, уходишь?

Обернуться ещё раз, последний, к улице, запечатлеть всё и, выдохнув, перелезть обратно. Сесть рядом в песню, сидеть, в такт постукивая пальцами по ногам, доставать гитарные нити, словесные нити, огонь и ударный пульс из правого уха, разносить по всему телу и ауре и стараться только слушать, полностью, всем сознанием, и не думать. Будь она здесь позже, её бы, наверно, позвали в сарай, в лучшие миры, а будь этот девчонкой, она бы, наверно, вспомнила, что ему можно показать окно

Тихо. В небе над сараем разрастается плесень – серая и немного зелёной, и совсем чуть-чуть голубой по краям – туча. Кошка обнимает Эм на крыльце и, сказав: «Не пойдёшь, точно? Ну, пока», улетает в сараево. Эм её провожает, а потом стоит так, будто идти ей особо некуда. Со ступенек слева раздаётся ровное:

- Вот ты с ней общаешься, - утреннее шамано-рэперского вида существо. Но сидит по-другому и с сигаретой, не постерами, - а она у меня парня отбила.

- Тебе это интересно? Парни… - и это не ирония.

Ровно:

- Не общайся с ней.

Эм, может, продолжила бы разговор, но её взгляд ловит что-то за школьным забором. Вчерашняя женщина. С красноватым лицом вождя краснокожих и жёсткими волосами и складками всего, из-за чего всё на ней, и платок, и воздух – топорщится и становится неудобным. Стоит за забором и смотрит на Эм в упор, несмотря на всё расстояние.

Тогда Эм идёт к ней. И женщина тоже идёт, верней, сваливает, и, когда Ахилл в точке, где черепаха была замечена, черепахи не видно уже ни на прямой по дороге, ни в прямоугольниках дверей, ни в квадратах окон, ни в треугольниках веток, ни в кругах, которые выпускает Ма – шамано-рэперского вида существо – она месяц училась так делать – где-то там, у себя на крыльце.

Гул. Ходит волнами, как морская вода, иногда сирены (ясен пень, не морские). Из каждого кирпича, из углов, обитых мхом, из толстого непрозрачного стекла в окнах, из-за которого кажется, что ты в бутылке, из капель краски, хотя никто ничего не красил здесь последние века два, течёт этот звук – оттого на территории завода ни черта, кроме него самого, не слыхать. Люди привыкли общаться жестами. Например, придержать ногой дверь, а рукой показать: «Прошу», например, пнуть под жопу кого-нибудь, кто стоит на проходе, например, головой и глазами, оценивая фронт работы: «Убили», например, «Ты всё сделал неправильно» одной кистью, например, одним пальцем ответ, например, «Подойди», «Помоги», переставить кого-нибудь на всё том же проходе, взять кого-нибудь за запястье и потащить куда тебе нужно, а можно не говорить весь день, даже такими способами, делать лишь те повторяемые движения, за которые ты и получишь деньги, а можно, как мать Эм и человек в белом халате, заныкаться, например, в угол, непопулярный для света и глаз, и заняться там сексом, механически, стоя и молча, хотя в теории тут можно драть горло, устроить БДСМ, танцевать рок-н-ролл, брейк-данс или лезгинку, прокричать свой секрет во всю мощь, и никто ничего не услышит. Гул ползёт по водопроводным трубам вверх, по трубе завода в небо, тучи вблизи вибрируют и, только уйдя далеко, теряют звук, но остаются заряжены чем-то ещё.