Отзывы на книги автора «Лев Толстой»

Лев Толстой долго мучился и кривлялся. Наконец, его прорвало. Если кто-то не хочет или не может читать этот толстенький труд, то достаточно ознакомиться с последней главой. Нет, на 700 страницах много интересного и новаторского для конца 19 века, но в настоящий момент эта информация никакой ценности собой не несет. Последняя глава кратко подытоживает все то, что сумбурно и нервно автор пытался нарисовать в течении всего повествования. Основное - это помните о Хозяине, живите по правилам и помните о предназначении Божьем. Ну, и, естественно, только при таком раскладе нас ждет на земле царство божие. Опять же "царство". Я тоже верю в высшее предназначение человека, но при этом прекрасно понимаю, что это значимо исключительно для меня одного. Планетам, звездам, галактикам до лампочки - что я там о себе возомнил. Да, что там далеко ходить, зачастую это не особенно беспокоит даже близких людей. Приверженцы Толстого не могут жить без правил, без самомнения, основанного на какой-нибудь слащаво-морализующей туфте. Представляю, как Толстой писал это свое "Воскресение", умиляясь от собственной правильности, плача и вытирая сопли мокрой бородой. Предложенный им инструмент выливается в формулировку "если ты аморален, потому что я так решил, то подлежишь немедленному расстрелу на месте". Знаем, так ЧК и работал.

Главный герой мечется, совершает необычайные для себя умственные прорывы, ибо всю жизнь шатался по кабакам и о жизни народа имел отдаленное представление. Образ его сразу же напомнил мне Гамлета, а причина для трясучки может быть абсолютно любая - не все ли равно. То, что высшие эшелоны власти и светское общество далеки от народа - было ясно всегда и в любые времена, если общество должным образом расслоено. Примером может послужить современная Россия. Что есть и было у Толстого, это нехилое ощущение себя в потоке времени. Он хорошо прочувствовал момент, необходимый для написания подобного произведения. Революционные массы только начали набирать силы, но уже были видны. Впрочем, Толстой это свое качество, благодаря обработке собственным гигантским эго, раздул до невероятных размеров, возомнив себя великим историком. Энгельс четко характеризует этих "революционеров" еще в середине 19 века

небольшая часть господствующего класса отрекается от старого общества и примыкает к революционному классу, к тому классу, которому принадлежит будущее. Вот почему, как прежде часть дворянства переходила к буржуазии, так теперь часть буржуазии переходит к пролетариату, именно – часть буржуа-идеологов, которые возвысились до теоретического понимания всего хода исторического движения.

Когда я дочитал произведение, моя зарубцевавшаяся было рана стала кровоточить. Вспомнил я тоже свою несчастную брошенную (одну выбрал из сотен, физически не могу вспомнить всех имен и лиц) и не смог с этим жить. И отправился на розыски своей Катерины. Нашел я ее и пал к ее ногам, вымаливая прощение. И простила она меня, бросила мужа и 4-х детей. Муж ее решил с горя застрелиться, но стрелял очень плохо и промахнулся. Не умер, но вышиб себе мозг. Теперь дети навещают его в дурдоме, а после едут к Курскому вокзалу, выпрашивая по дороге монеты, садятся в электричку и едут в Ясную Поляну, на могилку Льва Николаевича. Благодарят его за счастье земное, за то, что разбудил нравственность, правду, духовность и всякую другую муть, за то, что заставил всех жить в согласии с его, толстовской, совестью.

И еще, такое скромное название произведения. Впрочем, Иисус тоже был с бородой.

В этой небольшой повести под заглавием «Семейное счастие» есть всё, что я так люблю в творчестве Льва Николаевича: нравственность, одухотворенность, поэзия, глубина и тонкость и вдобавок ко всему очаровательные пейзажные зарисовки. Толстой – очень тонкий знаток человеческой природы, умеющий заглянуть в душу каждому герою и максимально точно и подробно передать его чувства и мысли на бумаге.

С моральными принципами писателя не всегда можно согласиться, зачастую он высказывает довольно спорные утверждения, но невозможно не признать его талант в изображении внутреннего мира героев – их душа, все внутренние порывы и стремления.

Прочитав аннотацию к «Семейному счастию», я представила себе полную противоположность другой повести Толстого – «Крейцерова соната», где главные герои совместными усилиями разрушили свою любовь и семейную жизнь, окончившуюся для обоих страшной трагедией. Оттого я и решила, что здесь автор хочет показать картину абсолютно безмятежного счастья семейной жизни, эдакий идеальный пример образцовой семьи, в противовес гнетущей безнадежности «Сонаты».

И в начале мои ожидания оправдались: отношения Маши и Сергея Михайловича развивались по идиллическому сценарию. Будучи опекуном Маши после смерти её родителей, Сергей Михайлович, близкий друг её отца, стал свидетелем того, как Маша из милой и забавной девчушки выросла в прекрасную и обаятельную молодую девушку. И вот, когда ей минуло 17 лет, между ними стали зарождаться чувства.

Этот период, когда и Маша, и Сергей сами еще едва начали сознавать свою влюбленность, когда они так робко и еще не веря в счастье взаимной любви, говорят намеками о своих чувствах, - очень трогательный и бесконечно нежный.

Даже сам 36-летний Сергей Михайлович, называющий себя «стариком» и «пожилым человеком», ведет себя не менее инфантильно и робко, чем 17-летняя Маша. Весьма забавны его рассуждения на тему разницы в возрасте:

— Представьте себе, что был один господин А, положим,— сказал он,— старый и отживший, и одна госпожа Б, молодая, счастливая, не видавшая еще ни людей, ни жизни.
<…>
— Вы молоды,— сказал он,— я не молод. Вам играть хочется, а мне другого нужно. Играйте, только не со мной, а то я поверю, и мне нехорошо будет, и вам станет совестно

Естественно, нельзя требовать, чтобы мужчина и девушка с 18-летней разницей в возрасте имели одинаковое мировоззрение и взгляды на жизнь, но не чересчур ли драматизирует Сергей Михайлович, отказываясь верить в серьезность и глубину чувств Маши?

Первый год после бракосочетания проходит столь же безмятежно, в любви и согласии: главные герои буквально купаются в море нежности, любви и ласки, для них никого и ничего не существует, кроме их любви.

Мне казалось, что мои мечты, мысли и молитвы – живые существа, тут во мраке живущие со мной, летающие около моей постели, стоящие надо мной. И каждая мысль была его мысль, и каждое чувство – его чувство. Я тогда еще не знала, что это любовь, я думала, что это так всегда может быть, что так даром дается это чувство.

Но эта повесть не об идеальной любви, иначе бы «Семейное счастие» превратилось в скучную морализаторскую прозу. Эта повесть о настоящей жизни, о настоящих чувствах и отношениях, которые не являются чем-то статичным и абсолютно совершенным и безукоризненным.

В отношениях супругов наступает разлад. Сбывается пророчество Сергея Михайловича: разница в возрасте дает о себе знать. Маша, впервые попадает в светское общество, и его яркий свет, притворное дружелюбие и всеобщее восхищение манят юную девушку вслед за собой.

Муж же не может равнодушно смотреть на её увлеченность светской жизнью, ведь еще совсем недавно они вместе мечтали о тихой, уединенной жизни в деревне.

Я прожил много, и мне кажется, что нашел то, что нужно для счастья. Тихая, уединенная жизнь в нашей деревенской глуши, с возможностью делать добро людям, которым так легко делать добро, к которому они не привыкли; потом труд, – труд, который, кажется, что приносит пользу; потом отдых, природа, книга, музыка, любовь к близкому человеку, – вот мое счастье, выше которого я не мечтал. А тут, сверх всего этого, такой друг, как вы, семья, может быть, и все, что только может желать человек.

От того, как описаны сцены размолвок между мужем и женой может разбиться сердце. Толстой обращает внимание читателя на маленькие детали: интонацию, выражение лица, мимику, жесты – именно они выдают внутреннее смятение героев и их душевную боль, в то время как произнесенные слова играют лишь второстепенную роль.

Это постепенное отчуждение, холодность, видная только изнутри пары (для окружающих они продолжают оставаться любящей семьей), разрушение тех крепких уз любви и дружбы, которые их связывали первый год совместной жизни, не прекращается и после отречения Маши от мира светской суеты и возвращения в деревню.

Просить прощения было не за что, просить помилования не отчего: он наказывал меня только тем, что не отдавал мне всего себя, всей своей души, как прежде; но и никому и ничему он не отдавал ее, как будто у него ее уже не было.

Но один откровенный разговор спустя несколько лет после произошедшей размолвки открыл для Маши настоящую правду об их изменившихся отношениях.

То, что исчезло из них – это лишь влюбленность, страсть, когда хочется каждую минут проводить рядом с любимым человеком, когда ревнуешь его ко всем и вся, когда накал чувств слишком силен и не обуздан.

В каждой поре есть своя любовь… – Он помолчал. – И сказать тебе всю правду? ежели уже ты хочешь откровенности. Как в тот год, когда я только узнал тебя, я ночи проводил без сна, думая о тебе, и делал сам свою любовь, и любовь эта росла и росла в моем сердце, так точно и в Петербурге и за границей я не спал ужасные ночи и разламывал, разрушал эту любовь, которая мучила меня. Я не разрушил ее, а разрушил только то, что мучило меня, успокоился и все-таки люблю, но другою любовью.

Нет, я не правду говорил, что не жалею прошлого; нет, я жалею, я плачу о той прошедшей любви, которой уж нет и не может быть больше. Кто виноват в этом? не знаю. Осталась любовь, но не та, осталось ее место, но она вся выболела, нет уж в ней силы и сочности, остались воспоминания и благодарность..

Да, любовь осталась, пусть и претерпела значительные изменения. Она другая, но можно ли сказать, что она стала хуже от этого? А может она наоборот стала глубже, серьезнее и вдумчивее?

Символично, что это разговор между Машей и Сергеем состоялся во время грозы и дождя. Дождь выступает как символ очищения, возрождения к новому, воскрешению надежды и любви.

Финал истории остается открытым, но уже по финальной фразе можно понять, что он будет счастливым:

С этого дня кончился мой роман с мужем; старое чувство стало дорогим, невозвратимым воспоминанием, а новое чувство любви к детям и к отцу моих детей положило начало другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни, которую я еще не прожила в настоящую минуту…

Такое вот «семейное счастие» по Толстому.

Мой путь к прочтению этого романа оказался довольно непростым. Несколько лет я не решалась подступиться к этому масштабному произведению, и пугал меня не объём, а, скорее, сложность и глубина темы, поднятой автором. Я задавала себе вопросы: готова ли я прочитать этот роман? пойму и осознаю ли я всю его глубину? Но, наконец, произведение прочитано. Признаюсь, сначала подходила к сюжету с небольшим предубеждением: мне казалось, что события будут вращаться вокруг отношений Дмитрия Нехлюдова и Катерины Масловой. Как же я ошибалась! Да, в романе значительное внимание уделено их отношениям, а если быть точнее, тому, что произошло между ними в прошлом и повлияло на их дальнейшую жизнь. Но вовсе не любовь между мужчиной и женщиной находится в центре видения автора. Скорее, это картина русской жизни. И любовь, да, но не романтическая, а христианская.

О сюжете сказано в аннотации, поэтому не буду уделять этому слишком много внимания, а сосредоточусь больше на своих впечатлениях от "Воскресения". Читая о молодости Нехлюдова, я задумалась о том, как легко человек может подвергнуться влиянию среды. Мне всегда казалось, что окружение не способно повлиять на личность человека слишком значительно, ведь у каждого из нас есть свои собственные ценности, устои, нормы. Моё рассуждение было слишком наивным. Нехлюдов был хорошим молодым человеком, верящим в добро, светлым и чистым. Но попав под влияние своего развращённого окружения, он словно забыл о своих ценностях. Ему было удобнее быть как все, к тому бы разгульный образ жизни не осуждался в его среде, а наоборот, поощрялся. Соблазнение женщины приравнивалось к тому, что мальчик становился мужчиной. Вот и в ситуации с Катюшей так же получилось: он не думал о чести, достоинстве, не думал даже о будущем девушки, тело которой использовал, им двигало лишь желание утолить свою страсть. А как итог — разбитая жизнь Масловой.

Что касается Катюши, думаю, она надолго останется в моём сердце. Она стала одним из моих любимых литературных персонажей. Несмотря на то, что она вела грязную жизнь, сердце её было чистым. Она духовно воскресла не ради Нехлюдова, но ради самой себя. Я рада, что она смогла отпустить прошлое и идти дальше, к новой, чистой, праведной жизни. Иногда оставить прошлое в прошлом, простить и отпустить — действительно самый лучший вариант.

Роман Льва Николаевича Толстого определённо оставил глубокий след в моём сердце. Множество тяжёлых историй встречается на страницах произведения, множество сломанных судеб. И всё же автор даёт надежду и показывает, что мы ещё можем всё исправить.

В этой небольшой повести под заглавием «Семейное счастие» есть всё, что я так люблю в творчестве Льва Николаевича: нравственность, одухотворенность, поэзия, глубина и тонкость и вдобавок ко всему очаровательные пейзажные зарисовки. Толстой – очень тонкий знаток человеческой природы, умеющий заглянуть в душу каждому герою и максимально точно и подробно передать его чувства и мысли на бумаге.

С моральными принципами писателя не всегда можно согласиться, зачастую он высказывает довольно спорные утверждения, но невозможно не признать его талант в изображении внутреннего мира героев – их душа, все внутренние порывы и стремления.

Прочитав аннотацию к «Семейному счастию», я представила себе полную противоположность другой повести Толстого – «Крейцерова соната», где главные герои совместными усилиями разрушили свою любовь и семейную жизнь, окончившуюся для обоих страшной трагедией. Оттого я и решила, что здесь автор хочет показать картину абсолютно безмятежного счастья семейной жизни, эдакий идеальный пример образцовой семьи, в противовес гнетущей безнадежности «Сонаты».

И в начале мои ожидания оправдались: отношения Маши и Сергея Михайловича развивались по идиллическому сценарию. Будучи опекуном Маши после смерти её родителей, Сергей Михайлович, близкий друг её отца, стал свидетелем того, как Маша из милой и забавной девчушки выросла в прекрасную и обаятельную молодую девушку. И вот, когда ей минуло 17 лет, между ними стали зарождаться чувства.

Этот период, когда и Маша, и Сергей сами еще едва начали сознавать свою влюбленность, когда они так робко и еще не веря в счастье взаимной любви, говорят намеками о своих чувствах, - очень трогательный и бесконечно нежный.

Даже сам 36-летний Сергей Михайлович, называющий себя «стариком» и «пожилым человеком», ведет себя не менее инфантильно и робко, чем 17-летняя Маша. Весьма забавны его рассуждения на тему разницы в возрасте:

— Представьте себе, что был один господин А, положим,— сказал он,— старый и отживший, и одна госпожа Б, молодая, счастливая, не видавшая еще ни людей, ни жизни.
<…>
— Вы молоды,— сказал он,— я не молод. Вам играть хочется, а мне другого нужно. Играйте, только не со мной, а то я поверю, и мне нехорошо будет, и вам станет совестно

Естественно, нельзя требовать, чтобы мужчина и девушка с 18-летней разницей в возрасте имели одинаковое мировоззрение и взгляды на жизнь, но не чересчур ли драматизирует Сергей Михайлович, отказываясь верить в серьезность и глубину чувств Маши?

Первый год после бракосочетания проходит столь же безмятежно, в любви и согласии: главные герои буквально купаются в море нежности, любви и ласки, для них никого и ничего не существует, кроме их любви.

Мне казалось, что мои мечты, мысли и молитвы – живые существа, тут во мраке живущие со мной, летающие около моей постели, стоящие надо мной. И каждая мысль была его мысль, и каждое чувство – его чувство. Я тогда еще не знала, что это любовь, я думала, что это так всегда может быть, что так даром дается это чувство.

Но эта повесть не об идеальной любви, иначе бы «Семейное счастие» превратилось в скучную морализаторскую прозу. Эта повесть о настоящей жизни, о настоящих чувствах и отношениях, которые не являются чем-то статичным и абсолютно совершенным и безукоризненным.

В отношениях супругов наступает разлад. Сбывается пророчество Сергея Михайловича: разница в возрасте дает о себе знать. Маша, впервые попадает в светское общество, и его яркий свет, притворное дружелюбие и всеобщее восхищение манят юную девушку вслед за собой.

Муж же не может равнодушно смотреть на её увлеченность светской жизнью, ведь еще совсем недавно они вместе мечтали о тихой, уединенной жизни в деревне.

Я прожил много, и мне кажется, что нашел то, что нужно для счастья. Тихая, уединенная жизнь в нашей деревенской глуши, с возможностью делать добро людям, которым так легко делать добро, к которому они не привыкли; потом труд, – труд, который, кажется, что приносит пользу; потом отдых, природа, книга, музыка, любовь к близкому человеку, – вот мое счастье, выше которого я не мечтал. А тут, сверх всего этого, такой друг, как вы, семья, может быть, и все, что только может желать человек.

От того, как описаны сцены размолвок между мужем и женой может разбиться сердце. Толстой обращает внимание читателя на маленькие детали: интонацию, выражение лица, мимику, жесты – именно они выдают внутреннее смятение героев и их душевную боль, в то время как произнесенные слова играют лишь второстепенную роль.

Это постепенное отчуждение, холодность, видная только изнутри пары (для окружающих они продолжают оставаться любящей семьей), разрушение тех крепких уз любви и дружбы, которые их связывали первый год совместной жизни, не прекращается и после отречения Маши от мира светской суеты и возвращения в деревню.

Просить прощения было не за что, просить помилования не отчего: он наказывал меня только тем, что не отдавал мне всего себя, всей своей души, как прежде; но и никому и ничему он не отдавал ее, как будто у него ее уже не было.

Но один откровенный разговор спустя несколько лет после произошедшей размолвки открыл для Маши настоящую правду об их изменившихся отношениях.

То, что исчезло из них – это лишь влюбленность, страсть, когда хочется каждую минут проводить рядом с любимым человеком, когда ревнуешь его ко всем и вся, когда накал чувств слишком силен и не обуздан.

В каждой поре есть своя любовь… – Он помолчал. – И сказать тебе всю правду? ежели уже ты хочешь откровенности. Как в тот год, когда я только узнал тебя, я ночи проводил без сна, думая о тебе, и делал сам свою любовь, и любовь эта росла и росла в моем сердце, так точно и в Петербурге и за границей я не спал ужасные ночи и разламывал, разрушал эту любовь, которая мучила меня. Я не разрушил ее, а разрушил только то, что мучило меня, успокоился и все-таки люблю, но другою любовью.

Нет, я не правду говорил, что не жалею прошлого; нет, я жалею, я плачу о той прошедшей любви, которой уж нет и не может быть больше. Кто виноват в этом? не знаю. Осталась любовь, но не та, осталось ее место, но она вся выболела, нет уж в ней силы и сочности, остались воспоминания и благодарность..

Да, любовь осталась, пусть и претерпела значительные изменения. Она другая, но можно ли сказать, что она стала хуже от этого? А может она наоборот стала глубже, серьезнее и вдумчивее?

Символично, что это разговор между Машей и Сергеем состоялся во время грозы и дождя. Дождь выступает как символ очищения, возрождения к новому, воскрешению надежды и любви.

Финал истории остается открытым, но уже по финальной фразе можно понять, что он будет счастливым:

С этого дня кончился мой роман с мужем; старое чувство стало дорогим, невозвратимым воспоминанием, а новое чувство любви к детям и к отцу моих детей положило начало другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни, которую я еще не прожила в настоящую минуту…

Такое вот «семейное счастие» по Толстому.

Раньше эту повесть вроде бы не читала, но конец (откуда-то?) знаю наизусть)):

"Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому что и смерти не было.
Вместо смерти был свет.
(...)
«Кончена смерть, — сказал он себе. — Ее нет больше».
Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер."

Повесть об Иване Ильиче началась с его смерти.

Но эта повесть не о смерти, а о жизни. О проживании заново своей жизни, но уже на смертном одре, переосмыслении всей жизни, переоценка всего... Вот так, уже в агонии, Иван Ильич понял, что всю жизнь гнался не за тем. И о ужас! И жизнь прожита зря. Иван Ильич это понял и смог принять и понять, а если бы нет? Если бы не смог, тогда бы агония продолжилась бы?

Вот так всю жизнь думал, что живешь правильно, а в конце окажется, что и ты никому не нужен и даже мешаешь, да и тебе никто не нужен. И окажется,что вокруг лицемерие и ложь. Да и он такой же всю жизнь был, пока болезнь его не нагнала. И вот так в физических и душевных мучениях заканчивается жизнь Ивана Ильича.

Тяжелая повесть, которая заставит задуматься о многом.

Классический вопрос "Уже Толстой или ещё Достоевский?" не встанет никогда, потому что оба, всегда, хотя Достоевский более любим и нежно лелеем где-то у мохнатого сердца за общее в целом, а Толстой за отдельные находки. При этом назидательная и снисходительная манера Толстого объяснять, что именно он имел в виду, очень раздражает. Такое ощущение, что она как пошла от детских крохотных рассказов в два предложения, так до "Войны и мира" и осталась. Я тебе, мой читатель, не просто объясню, а объясню разными словами, несколько раз, обобщу, ещё раз проиллюстрирую и ткну носом, эй, куда отворачиваешься, а ну-ка повтори. В библии с гравюрами Карольсфельда на первый день творения потрясающая иллюстрация, как огромный бородатый Бог сидит, поставив ноги на земной шар. Вот Лев Толстой мне представляется таким богом, причём властвовать он хочет не только над своим созданным литературным миром, но и над читателем, шаг вправо, шаг влево - сами знаете что будет.

При всём этом давлении автора на читателя читать "Войну и мир" достаточно легко, если делать это внимательно и не пролистывать что-то, что не заинтересовало. Хотя не заинтересовать в таком плотном романе может многое: кого-то пугают многостраничные философские и политические теории Толстого, кого-то воротит от подробного описания сражений, есть и те, кто с трудом читает сантабарбару мира, хотя как раз она обычно идёт легче всего. Вообще, в этом плане "Война и мир" имеет очень сериальный формат, поэтому её удобно читать по несколько небольших главок в день. В бытовой стороне романа будет вся скандальная сенсационность, а в военной можно додумать все спецэффекты. Красота.

Я до сих пор не знаю, насколько "Война и мир" уместна в школьной программе. С одной стороны, объём, многообразие тем и даже общее изобилие всего явно не для школьной и без того насыщенной разными думами головы. С другой стороны, именно на этом романе Толстого так легко учиться анализировать тексты с позиции искушённого буквоеда, потому что автор, как я уже сказала, сам всё разжёвывает. Вот это Андрей, а это дуб. Знаете, дорогие мои, что за сцену я вам зафигачу? А какие сны буду насылать свои героям? А как не буду заморачиваться и наделю каждого героя только одной-двумя запоминающимися чертами: маленькими ручками, поджатой губой, слоновьей неуклюжестью, по-инопланетянски лучистыми глазами... Даже самый "тугой на ухо" читатель не сможет не заметить эти настырно повторяющиеся моменты. Сколько лет прошло, но если кто-то открывал "Войну и мир" в школе, пусть он всё-всё-всё забыл оттуда, даже имена, жирные ляжки Наполеона (или другая его жировая складочка) останутся в памяти навсегда.

Герои Толстого весьма условные даже при всей их глубокой проработке, потому что они выражают определённый способ существования в этом мире, который хочет показать нам автор. Так что уже к середине романа легко догадаться, кто будет в конце вознаграждён всем и вся, а кто в наказание за собственные черты характера, которые по какой-либо причине неугодны автору, будет растоптан. Все герои, которые умеют прощать, будут в шелках и неге. Те же, кто прощать не умеет, понесут за это наказание, даже будучи положительными персонажами и хорошими людьми на все сто. На фоне этого простого разделения интересно смотрится, пожалуй, Соня, с которой далеко не всё так просто, как с остальными. Болконский тоже бы смотрелся необычно, но как раз его судьба вполне закономерна, как закономерно и то, что он перевоплотился со слегка другим зарядом в собственном ребёнке.

Женские образы, конечно, современную женщину не могут не бесить, особенно "идеальная" Наташа Ростова на последних страницах, которая тонкость, звонкость и лёгкость бытия променяла на звание "самки", грязные пелёнки и вечный сварливый ор на мужа, при том, что Толстой даёт это всё со знаком плюс. Семья, конечно, хорошо, кто бы спорил, но как её показал на этих последних страницах Толстой - тут и очуметь можно. Как будто хитроумные ходы из светских интриг перекочевали из масштаба светских раутов в стены одного дома, и теперь в собственной семье нужно как-то приспосабливаться, выживать, продумывать стратегию поведения. Та же фигня не только у Наташи, то есть, это норма.

Сатира, реализм, энциклопедия быта, военная хроника... Каждый выделяет для себя что-то своё при прочтении, поэтому "Войну и мир" так удобно перечитывать. Я в это раз сосредоточилась на одном моменте: на восприятии хода истории и исторического процесса автором, коль скоро он так много времени про это рассказывает. Впрочем, вся суть пространных монологов может быть сжата в боле лаконичную форму. Толстой воспринимает ход истории как огромное и непознаваемое нечто, которое подминает под себя мироздание, темно и непонятно, так что отдельные личности, пуст даже самые яркие, на её фоне разглядеть невозможно. И любой человек, который оставил свой след в истории, на самом деле - чистая случайность, прихоть великого рандома, вместо него мог быть другой человек, кот, горшок с цветком, упавший на землю кит. Я, конечно, утрирую, но примерно это он и утверждает. Война 1812-го года - это не противостояние Александра и Наполеона, битвы - это не противостояние Наполеона и Кутузова, а нечто совсем иное, поэтому маленький-премаленький Болконский, так жаждущий попасть в историю, просто смешон со своими желаниями. Победа русской армии - такая же предопределенность и случайность одновременно, как и остальные масштабные события, которые происходят в нашем мире. При этом Толстой не призывает вести себя пассивно и плыть по течению, вовсе нет, на примере Безухова он показывает, что это путь тупиковый. Двигаться вперёд, искать и просветляться надо, только не следует думать, что это что-то значит в общемировом масштабе. А отдельный человеческий масштаб Толстого, восседающего на земном шаре, не очень-то интересует.

В этом плане удивительна роль Кутузова, который предстаёт едва ли не чукотским шаманом, тем более, что колоритный глаз с бельмом лишний раз это подчёркивает. Кутузов - это один большой и внешне не слишком впечатляющий седалищный нерв, который чует колебания вселенной. Поэтому ему сопутствует удача, хотя как личность он значит для Толстого не больше, чем какой-нибудь загнанный в лесу заяц из второго тома.

"Войну и мир", как мне кажется, так и создали изначально для перечитывания, потому что надо быть настоящим шизофреником, чтобы воспринять всё это пёстрое многообразие тем с одного-двух прочтений. Обязательно вернусь ещё, хотя общее удовольствие от прочтения не настолько велико, как от некоторых других вещей того же Толстого.

Классический вопрос "Уже Толстой или ещё Достоевский?" не встанет никогда, потому что оба, всегда, хотя Достоевский более любим и нежно лелеем где-то у мохнатого сердца за общее в целом, а Толстой за отдельные находки. При этом назидательная и снисходительная манера Толстого объяснять, что именно он имел в виду, очень раздражает. Такое ощущение, что она как пошла от детских крохотных рассказов в два предложения, так до "Войны и мира" и осталась. Я тебе, мой читатель, не просто объясню, а объясню разными словами, несколько раз, обобщу, ещё раз проиллюстрирую и ткну носом, эй, куда отворачиваешься, а ну-ка повтори. В библии с гравюрами Карольсфельда на первый день творения потрясающая иллюстрация, как огромный бородатый Бог сидит, поставив ноги на земной шар. Вот Лев Толстой мне представляется таким богом, причём властвовать он хочет не только над своим созданным литературным миром, но и над читателем, шаг вправо, шаг влево - сами знаете что будет.

При всём этом давлении автора на читателя читать "Войну и мир" достаточно легко, если делать это внимательно и не пролистывать что-то, что не заинтересовало. Хотя не заинтересовать в таком плотном романе может многое: кого-то пугают многостраничные философские и политические теории Толстого, кого-то воротит от подробного описания сражений, есть и те, кто с трудом читает сантабарбару мира, хотя как раз она обычно идёт легче всего. Вообще, в этом плане "Война и мир" имеет очень сериальный формат, поэтому её удобно читать по несколько небольших главок в день. В бытовой стороне романа будет вся скандальная сенсационность, а в военной можно додумать все спецэффекты. Красота.

Я до сих пор не знаю, насколько "Война и мир" уместна в школьной программе. С одной стороны, объём, многообразие тем и даже общее изобилие всего явно не для школьной и без того насыщенной разными думами головы. С другой стороны, именно на этом романе Толстого так легко учиться анализировать тексты с позиции искушённого буквоеда, потому что автор, как я уже сказала, сам всё разжёвывает. Вот это Андрей, а это дуб. Знаете, дорогие мои, что за сцену я вам зафигачу? А какие сны буду насылать свои героям? А как не буду заморачиваться и наделю каждого героя только одной-двумя запоминающимися чертами: маленькими ручками, поджатой губой, слоновьей неуклюжестью, по-инопланетянски лучистыми глазами... Даже самый "тугой на ухо" читатель не сможет не заметить эти настырно повторяющиеся моменты. Сколько лет прошло, но если кто-то открывал "Войну и мир" в школе, пусть он всё-всё-всё забыл оттуда, даже имена, жирные ляжки Наполеона (или другая его жировая складочка) останутся в памяти навсегда.

Герои Толстого весьма условные даже при всей их глубокой проработке, потому что они выражают определённый способ существования в этом мире, который хочет показать нам автор. Так что уже к середине романа легко догадаться, кто будет в конце вознаграждён всем и вся, а кто в наказание за собственные черты характера, которые по какой-либо причине неугодны автору, будет растоптан. Все герои, которые умеют прощать, будут в шелках и неге. Те же, кто прощать не умеет, понесут за это наказание, даже будучи положительными персонажами и хорошими людьми на все сто. На фоне этого простого разделения интересно смотрится, пожалуй, Соня, с которой далеко не всё так просто, как с остальными. Болконский тоже бы смотрелся необычно, но как раз его судьба вполне закономерна, как закономерно и то, что он перевоплотился со слегка другим зарядом в собственном ребёнке.

Женские образы, конечно, современную женщину не могут не бесить, особенно "идеальная" Наташа Ростова на последних страницах, которая тонкость, звонкость и лёгкость бытия променяла на звание "самки", грязные пелёнки и вечный сварливый ор на мужа, при том, что Толстой даёт это всё со знаком плюс. Семья, конечно, хорошо, кто бы спорил, но как её показал на этих последних страницах Толстой - тут и очуметь можно. Как будто хитроумные ходы из светских интриг перекочевали из масштаба светских раутов в стены одного дома, и теперь в собственной семье нужно как-то приспосабливаться, выживать, продумывать стратегию поведения. Та же фигня не только у Наташи, то есть, это норма.

Сатира, реализм, энциклопедия быта, военная хроника... Каждый выделяет для себя что-то своё при прочтении, поэтому "Войну и мир" так удобно перечитывать. Я в это раз сосредоточилась на одном моменте: на восприятии хода истории и исторического процесса автором, коль скоро он так много времени про это рассказывает. Впрочем, вся суть пространных монологов может быть сжата в боле лаконичную форму. Толстой воспринимает ход истории как огромное и непознаваемое нечто, которое подминает под себя мироздание, темно и непонятно, так что отдельные личности, пуст даже самые яркие, на её фоне разглядеть невозможно. И любой человек, который оставил свой след в истории, на самом деле - чистая случайность, прихоть великого рандома, вместо него мог быть другой человек, кот, горшок с цветком, упавший на землю кит. Я, конечно, утрирую, но примерно это он и утверждает. Война 1812-го года - это не противостояние Александра и Наполеона, битвы - это не противостояние Наполеона и Кутузова, а нечто совсем иное, поэтому маленький-премаленький Болконский, так жаждущий попасть в историю, просто смешон со своими желаниями. Победа русской армии - такая же предопределенность и случайность одновременно, как и остальные масштабные события, которые происходят в нашем мире. При этом Толстой не призывает вести себя пассивно и плыть по течению, вовсе нет, на примере Безухова он показывает, что это путь тупиковый. Двигаться вперёд, искать и просветляться надо, только не следует думать, что это что-то значит в общемировом масштабе. А отдельный человеческий масштаб Толстого, восседающего на земном шаре, не очень-то интересует.

В этом плане удивительна роль Кутузова, который предстаёт едва ли не чукотским шаманом, тем более, что колоритный глаз с бельмом лишний раз это подчёркивает. Кутузов - это один большой и внешне не слишком впечатляющий седалищный нерв, который чует колебания вселенной. Поэтому ему сопутствует удача, хотя как личность он значит для Толстого не больше, чем какой-нибудь загнанный в лесу заяц из второго тома.

"Войну и мир", как мне кажется, так и создали изначально для перечитывания, потому что надо быть настоящим шизофреником, чтобы воспринять всё это пёстрое многообразие тем с одного-двух прочтений. Обязательно вернусь ещё, хотя общее удовольствие от прочтения не настолько велико, как от некоторых других вещей того же Толстого.

Классический вопрос "Уже Толстой или ещё Достоевский?" не встанет никогда, потому что оба, всегда, хотя Достоевский более любим и нежно лелеем где-то у мохнатого сердца за общее в целом, а Толстой за отдельные находки. При этом назидательная и снисходительная манера Толстого объяснять, что именно он имел в виду, очень раздражает. Такое ощущение, что она как пошла от детских крохотных рассказов в два предложения, так до "Войны и мира" и осталась. Я тебе, мой читатель, не просто объясню, а объясню разными словами, несколько раз, обобщу, ещё раз проиллюстрирую и ткну носом, эй, куда отворачиваешься, а ну-ка повтори. В библии с гравюрами Карольсфельда на первый день творения потрясающая иллюстрация, как огромный бородатый Бог сидит, поставив ноги на земной шар. Вот Лев Толстой мне представляется таким богом, причём властвовать он хочет не только над своим созданным литературным миром, но и над читателем, шаг вправо, шаг влево - сами знаете что будет.

При всём этом давлении автора на читателя читать "Войну и мир" достаточно легко, если делать это внимательно и не пролистывать что-то, что не заинтересовало. Хотя не заинтересовать в таком плотном романе может многое: кого-то пугают многостраничные философские и политические теории Толстого, кого-то воротит от подробного описания сражений, есть и те, кто с трудом читает сантабарбару мира, хотя как раз она обычно идёт легче всего. Вообще, в этом плане "Война и мир" имеет очень сериальный формат, поэтому её удобно читать по несколько небольших главок в день. В бытовой стороне романа будет вся скандальная сенсационность, а в военной можно додумать все спецэффекты. Красота.

Я до сих пор не знаю, насколько "Война и мир" уместна в школьной программе. С одной стороны, объём, многообразие тем и даже общее изобилие всего явно не для школьной и без того насыщенной разными думами головы. С другой стороны, именно на этом романе Толстого так легко учиться анализировать тексты с позиции искушённого буквоеда, потому что автор, как я уже сказала, сам всё разжёвывает. Вот это Андрей, а это дуб. Знаете, дорогие мои, что за сцену я вам зафигачу? А какие сны буду насылать свои героям? А как не буду заморачиваться и наделю каждого героя только одной-двумя запоминающимися чертами: маленькими ручками, поджатой губой, слоновьей неуклюжестью, по-инопланетянски лучистыми глазами... Даже самый "тугой на ухо" читатель не сможет не заметить эти настырно повторяющиеся моменты. Сколько лет прошло, но если кто-то открывал "Войну и мир" в школе, пусть он всё-всё-всё забыл оттуда, даже имена, жирные ляжки Наполеона (или другая его жировая складочка) останутся в памяти навсегда.

Герои Толстого весьма условные даже при всей их глубокой проработке, потому что они выражают определённый способ существования в этом мире, который хочет показать нам автор. Так что уже к середине романа легко догадаться, кто будет в конце вознаграждён всем и вся, а кто в наказание за собственные черты характера, которые по какой-либо причине неугодны автору, будет растоптан. Все герои, которые умеют прощать, будут в шелках и неге. Те же, кто прощать не умеет, понесут за это наказание, даже будучи положительными персонажами и хорошими людьми на все сто. На фоне этого простого разделения интересно смотрится, пожалуй, Соня, с которой далеко не всё так просто, как с остальными. Болконский тоже бы смотрелся необычно, но как раз его судьба вполне закономерна, как закономерно и то, что он перевоплотился со слегка другим зарядом в собственном ребёнке.

Женские образы, конечно, современную женщину не могут не бесить, особенно "идеальная" Наташа Ростова на последних страницах, которая тонкость, звонкость и лёгкость бытия променяла на звание "самки", грязные пелёнки и вечный сварливый ор на мужа, при том, что Толстой даёт это всё со знаком плюс. Семья, конечно, хорошо, кто бы спорил, но как её показал на этих последних страницах Толстой - тут и очуметь можно. Как будто хитроумные ходы из светских интриг перекочевали из масштаба светских раутов в стены одного дома, и теперь в собственной семье нужно как-то приспосабливаться, выживать, продумывать стратегию поведения. Та же фигня не только у Наташи, то есть, это норма.

Сатира, реализм, энциклопедия быта, военная хроника... Каждый выделяет для себя что-то своё при прочтении, поэтому "Войну и мир" так удобно перечитывать. Я в это раз сосредоточилась на одном моменте: на восприятии хода истории и исторического процесса автором, коль скоро он так много времени про это рассказывает. Впрочем, вся суть пространных монологов может быть сжата в боле лаконичную форму. Толстой воспринимает ход истории как огромное и непознаваемое нечто, которое подминает под себя мироздание, темно и непонятно, так что отдельные личности, пуст даже самые яркие, на её фоне разглядеть невозможно. И любой человек, который оставил свой след в истории, на самом деле - чистая случайность, прихоть великого рандома, вместо него мог быть другой человек, кот, горшок с цветком, упавший на землю кит. Я, конечно, утрирую, но примерно это он и утверждает. Война 1812-го года - это не противостояние Александра и Наполеона, битвы - это не противостояние Наполеона и Кутузова, а нечто совсем иное, поэтому маленький-премаленький Болконский, так жаждущий попасть в историю, просто смешон со своими желаниями. Победа русской армии - такая же предопределенность и случайность одновременно, как и остальные масштабные события, которые происходят в нашем мире. При этом Толстой не призывает вести себя пассивно и плыть по течению, вовсе нет, на примере Безухова он показывает, что это путь тупиковый. Двигаться вперёд, искать и просветляться надо, только не следует думать, что это что-то значит в общемировом масштабе. А отдельный человеческий масштаб Толстого, восседающего на земном шаре, не очень-то интересует.

В этом плане удивительна роль Кутузова, который предстаёт едва ли не чукотским шаманом, тем более, что колоритный глаз с бельмом лишний раз это подчёркивает. Кутузов - это один большой и внешне не слишком впечатляющий седалищный нерв, который чует колебания вселенной. Поэтому ему сопутствует удача, хотя как личность он значит для Толстого не больше, чем какой-нибудь загнанный в лесу заяц из второго тома.

"Войну и мир", как мне кажется, так и создали изначально для перечитывания, потому что надо быть настоящим шизофреником, чтобы воспринять всё это пёстрое многообразие тем с одного-двух прочтений. Обязательно вернусь ещё, хотя общее удовольствие от прочтения не настолько велико, как от некоторых других вещей того же Толстого.

Классический вопрос "Уже Толстой или ещё Достоевский?" не встанет никогда, потому что оба, всегда, хотя Достоевский более любим и нежно лелеем где-то у мохнатого сердца за общее в целом, а Толстой за отдельные находки. При этом назидательная и снисходительная манера Толстого объяснять, что именно он имел в виду, очень раздражает. Такое ощущение, что она как пошла от детских крохотных рассказов в два предложения, так до "Войны и мира" и осталась. Я тебе, мой читатель, не просто объясню, а объясню разными словами, несколько раз, обобщу, ещё раз проиллюстрирую и ткну носом, эй, куда отворачиваешься, а ну-ка повтори. В библии с гравюрами Карольсфельда на первый день творения потрясающая иллюстрация, как огромный бородатый Бог сидит, поставив ноги на земной шар. Вот Лев Толстой мне представляется таким богом, причём властвовать он хочет не только над своим созданным литературным миром, но и над читателем, шаг вправо, шаг влево - сами знаете что будет.

При всём этом давлении автора на читателя читать "Войну и мир" достаточно легко, если делать это внимательно и не пролистывать что-то, что не заинтересовало. Хотя не заинтересовать в таком плотном романе может многое: кого-то пугают многостраничные философские и политические теории Толстого, кого-то воротит от подробного описания сражений, есть и те, кто с трудом читает сантабарбару мира, хотя как раз она обычно идёт легче всего. Вообще, в этом плане "Война и мир" имеет очень сериальный формат, поэтому её удобно читать по несколько небольших главок в день. В бытовой стороне романа будет вся скандальная сенсационность, а в военной можно додумать все спецэффекты. Красота.

Я до сих пор не знаю, насколько "Война и мир" уместна в школьной программе. С одной стороны, объём, многообразие тем и даже общее изобилие всего явно не для школьной и без того насыщенной разными думами головы. С другой стороны, именно на этом романе Толстого так легко учиться анализировать тексты с позиции искушённого буквоеда, потому что автор, как я уже сказала, сам всё разжёвывает. Вот это Андрей, а это дуб. Знаете, дорогие мои, что за сцену я вам зафигачу? А какие сны буду насылать свои героям? А как не буду заморачиваться и наделю каждого героя только одной-двумя запоминающимися чертами: маленькими ручками, поджатой губой, слоновьей неуклюжестью, по-инопланетянски лучистыми глазами... Даже самый "тугой на ухо" читатель не сможет не заметить эти настырно повторяющиеся моменты. Сколько лет прошло, но если кто-то открывал "Войну и мир" в школе, пусть он всё-всё-всё забыл оттуда, даже имена, жирные ляжки Наполеона (или другая его жировая складочка) останутся в памяти навсегда.

Герои Толстого весьма условные даже при всей их глубокой проработке, потому что они выражают определённый способ существования в этом мире, который хочет показать нам автор. Так что уже к середине романа легко догадаться, кто будет в конце вознаграждён всем и вся, а кто в наказание за собственные черты характера, которые по какой-либо причине неугодны автору, будет растоптан. Все герои, которые умеют прощать, будут в шелках и неге. Те же, кто прощать не умеет, понесут за это наказание, даже будучи положительными персонажами и хорошими людьми на все сто. На фоне этого простого разделения интересно смотрится, пожалуй, Соня, с которой далеко не всё так просто, как с остальными. Болконский тоже бы смотрелся необычно, но как раз его судьба вполне закономерна, как закономерно и то, что он перевоплотился со слегка другим зарядом в собственном ребёнке.

Женские образы, конечно, современную женщину не могут не бесить, особенно "идеальная" Наташа Ростова на последних страницах, которая тонкость, звонкость и лёгкость бытия променяла на звание "самки", грязные пелёнки и вечный сварливый ор на мужа, при том, что Толстой даёт это всё со знаком плюс. Семья, конечно, хорошо, кто бы спорил, но как её показал на этих последних страницах Толстой - тут и очуметь можно. Как будто хитроумные ходы из светских интриг перекочевали из масштаба светских раутов в стены одного дома, и теперь в собственной семье нужно как-то приспосабливаться, выживать, продумывать стратегию поведения. Та же фигня не только у Наташи, то есть, это норма.

Сатира, реализм, энциклопедия быта, военная хроника... Каждый выделяет для себя что-то своё при прочтении, поэтому "Войну и мир" так удобно перечитывать. Я в это раз сосредоточилась на одном моменте: на восприятии хода истории и исторического процесса автором, коль скоро он так много времени про это рассказывает. Впрочем, вся суть пространных монологов может быть сжата в боле лаконичную форму. Толстой воспринимает ход истории как огромное и непознаваемое нечто, которое подминает под себя мироздание, темно и непонятно, так что отдельные личности, пуст даже самые яркие, на её фоне разглядеть невозможно. И любой человек, который оставил свой след в истории, на самом деле - чистая случайность, прихоть великого рандома, вместо него мог быть другой человек, кот, горшок с цветком, упавший на землю кит. Я, конечно, утрирую, но примерно это он и утверждает. Война 1812-го года - это не противостояние Александра и Наполеона, битвы - это не противостояние Наполеона и Кутузова, а нечто совсем иное, поэтому маленький-премаленький Болконский, так жаждущий попасть в историю, просто смешон со своими желаниями. Победа русской армии - такая же предопределенность и случайность одновременно, как и остальные масштабные события, которые происходят в нашем мире. При этом Толстой не призывает вести себя пассивно и плыть по течению, вовсе нет, на примере Безухова он показывает, что это путь тупиковый. Двигаться вперёд, искать и просветляться надо, только не следует думать, что это что-то значит в общемировом масштабе. А отдельный человеческий масштаб Толстого, восседающего на земном шаре, не очень-то интересует.

В этом плане удивительна роль Кутузова, который предстаёт едва ли не чукотским шаманом, тем более, что колоритный глаз с бельмом лишний раз это подчёркивает. Кутузов - это один большой и внешне не слишком впечатляющий седалищный нерв, который чует колебания вселенной. Поэтому ему сопутствует удача, хотя как личность он значит для Толстого не больше, чем какой-нибудь загнанный в лесу заяц из второго тома.

"Войну и мир", как мне кажется, так и создали изначально для перечитывания, потому что надо быть настоящим шизофреником, чтобы воспринять всё это пёстрое многообразие тем с одного-двух прочтений. Обязательно вернусь ещё, хотя общее удовольствие от прочтения не настолько велико, как от некоторых других вещей того же Толстого.

Не надо это читать. Если вы счастливы, здоровы, влюблены – не надо. Если жизнь идёт по плану – не беритесь. Живёте в согласии с собой – ни в коем случае. “Смерть Ивана Ильича” – это уже литературная крайность, вернее нечто за пределами литературы вообще, откровение, завет или Слово. Жизнь отдельного человека, на месте которого мы легко можем увидеть себя, разбирается на корпускулы и соединяется вновь, чтобы бессмысленность и ужас бытия отразились на страницах с почти анатомической, медицинской наглядностью. Опасный и родственный религиозному путь деконструкции проходит вместе с героем пришибленный читатель.

Здесь Лев Толстой в лучшей своей форме: после “Анны Карениной” и до религиозных трактатов, он находится в стихии своих любимых экзистенциальных размышлений, облечённых в мощные художественные образы, и совершенно неприлично возвышается среди писателей-современников. К чему размениваться на мелочи – разговор пойдёт о жизни и смерти.

Умирает скучный судейский чиновник Иван Ильич, примечательный лишь своей почти показной заурядностью. Коллеги, такие же чиновники средней руки, и семья по нему скорбят строго в пределах необходимости. Неприятно, конечно, но не откладывать же из-за поминок партию в вист?! В конце концов, покойный много болел, а в последние дни кричал нестерпимо, через три стены слышно было, в общем, почтенные господа, к этому всё шло. Так что отдадим положенную дань, соблюдём, так сказать, приличия и покончим с делом. Все мы знали Ивана Ильича как порядочного человека. Рос он любимым сыном, по службе шёл гладко, с начальством на короткой ноге, и вообще – стремился пожить приятно. Случались недоразумения с женой, да порой в карьере заминки, но с кем такого не бывает?..

Перелом наступил тихо, почти незаметно, в тот момент, когда Иван Ильич добился искомой должности и приступил к созданию своего маленького мещанского рая. Как герой рассказа Андреева “Большой шлем”, он потянулся за призом и умер на месте. Точнее сказать, умирал, и тут повествование из ядовитой сатиры на провинциальные нравы превращается в экзистенциальную притчу о раскаявшемся грешнике. Хочется думать, что все события болезни и угасания произошли в воображении падающего с лестницы Ивана Ильича, ведь последующие истязания его тела и муки разума кажутся душераздирающими даже по меркам кровожадной пореформенной литературы. Сравнение толстовского языка с мазком художника-реалиста неимоверно пошло, но трудно сказать иначе, сталкиваясь со всей этой пулемётной, гнетущей, неумолимой и удушающей чередой характерных деталей, внутренних монологов, обобщений, складывающихся в правдивую картину. Невозможно забыть шелест платья дочери Ивана Ильича, упорхающей на бал со своим усатым женихом, когда отец прикован к постели; или хлюпающий пуф под задницей чиновника, спешащего поскорей распрощаться с мертвецом; а запах изо рта жирной жены (!) Ивана Ильича – это ещё не запрещённый приём? Это ещё литература, или это медицина, патологоанатомия, вероятно?

Ещё запоминающаяся деталь – пахнущие дёгтем сапоги буфетного мужика Герасима, покорно ухаживающего за больным Иваном Ильичём. Вряд ли случайно уделено столько авторского внимания “человеку из народа” и эмоциональной связи его с барином. Вот подлинная жизнь, думает Иван Ильич, без притворства и лжи, в природном состоянии. В следующем веке писатели непременно бы намекнули, что Герасим – ангел, облегчающий страдания, а нам и без модернистских кунштюков понятно, что жизнь “простого мужика” за пределами спальни умирающего вовсе не сахар. Ещё не написана чеховская “Палата №6”, где “человек из народа” представлен в виде животной вонючей массы, но уже тогда некоторая наивность, если не сказать натужная дидактичность, Толстого была очевидна.

Как всегда, читая Толстого, восхищаясь его изобразительной мощью, мы с некоторым раздражением отмечаем покровительственные, поучающие интонации мудреца с парнаса Ясной Поляны. В “Смерти Ивана Ильича” появляется ещё одно качество – какая-то необъяснимая жестокость. Да, разумеется, конформизм, тяга к приятности, шаблонность жизни достойны осуждения. Но что, в конце концов, натворил такого маленький чиновник Иван Ильич, чтобы столь безжалостно деконструировать, буквально распиливать его сознание, обрекая на адские муки? Положим, многие юристы и впрямь попадут в преисподнюю, так зачем жарить их уже по пути? Неимоверно тяжело быть человеком, который понравится Толстому. Невыносима ноша духовного подвига самосовершенствования, который должен пройти каждый. Можно ли нам, Лев Николаевич, вместо постоянного воспитания идеальной души, хотя бы просто не совершать зла? Или нас тоже ждут страшные муки из-за недостаточности усилий стать хорошими?