Книга «Бонеморт»

Утро семилетнего Дамиано началось с резкого хлопка двери. Солнце ещё только пробивалось сквозь стёкла, но мальчик уже сидел на кровати, глядя в окно, как его отец, торопливо застёгивая пиджак, шагал по утренней улице по направлению к заводу.

Дамиано умылся прохладной водой, прогнав остатки сна, и сел за кухонный стол. Мама, уже одетая для работы, поставила перед ним тарелку с дымящейся яичницей.

– Я опаздываю, – торопливо сказала она. – Поешь, а потом сходи, пожалуйста, в магазин за хлебом.

Дамиано молча кивнул, набирая в ложку золотистый желток. Мама наклонилась, нежно поцеловала его в щёку, и через мгновение в квартире снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов.

Позавтракав, мальчик отправился за хлебом. Чтобы сэкономить время, он решил свернуть в знакомый, но всегда безлюдный переулок. Эта короткая дорога стала для него самой дорогой в жизни.

Едва он прошёл половину пути, как из ниши подворотни метнулась тень. Чья-то сильная рука грубо зажала ему рот, не дав издать ни звука. Второй обхватил его, поднимая с земли и потащив вглубь тёмного прохода. Дамиано в ужасе забился, подумав, что на него напал уличный грабитель, но вдруг почувствовал резкий запах химикатов. Сознание поплыло, и мир поглотила темнота.

Он очнулся в сыром, плохо освещённом подвале. Воздух был тяжёлым и пахлом плесенью и немытыми телами. Вокруг, прижавшись друг к другу, сидели другие дети – испуганные, бледные, с пустыми глазами. Дамиано, не понимая, что происходит, молча прижался в углу, стараясь не привлекать внимания.

Внезапно дверь со скрипом отворилась, и в подвал вошёл сурового вида мужчина – надзиратель. Его холодный взгляд скользнул по детям, выискивая кого-то. Он молча указал на троих, и те, покорно опустив головы, вышли за ним.

Когда дверь захлопнулась, Дамиано шёпотом спросил у сидящего рядом мальчика:

– Куда их увели?

– Не знаю точно, – так же тихо ответил тот. – Говорят, тех, кого выбирают, отправляют в хорошие места. Так сам главарь обещает.

По лицу Дамиано покатились предательские слёзы. Мальчик тут же дёрнул его за рукав.

– Не плачь! – прошептал он с испугом. – Надзиратель бьёт тех, кто плачет.

Дамиано сглотнул ком в горле, изо всех сил сжимая веки. Он вобрал в себя воздух, пытаясь подавить рыдания, понимая, что тишина сейчас – его единственная защита.

Три дня пролетели в подвале, сливаясь в одно долгое, тоскливое мгновение. Чувство голода стало привычным, еды выдавали ровно столько, чтобы не умереть с голода, и Дамиано почувствовал, как его щёки ввалились, а одежда висит свободнее. Он начал привыкать к этому полумраку, к тихому плачу по ночам, к страху, вползающему в душу. Казалось, смирение было единственным способом вынести невыносимое.

Но каждый день сквозь толщу стен доносился отдалённый, но неуловимый шум – настойчивый ропот прибоя и пронзительные крики чаек. Эти звуки были ему чужды. В его старом, далёком доме за окнами шумели только машины и голоса соседей. Море означало, что его увезли очень далеко, и эта мысль заставляла сердце сжиматься от тоски.

Однажды дверь подвала с привычным скрипом распахнулась. Вошёл надзиратель, и дети, затаив дыхание, застыли в ожидании выбора. Но за ним последовала другая фигура – невысокий, плотно сбитый мужчина, карлик, чьё тело, казалось, состояло из сплошных мышц. Его рост не превышал полутора метров, но в его осанке чувствовалась непререкаемая власть. Его цепкий взгляд, холодный и оценивающий, медленно скользнул по детям и вдруг остановился на Дамиано. Короткий, безвозвратный жест пальцем – и всё было решено.

Грубые руки вытолкнули его на улицу. После подвальной сырости дневной свет резал глаза. Его втолкнули в кузов грязного грузовика, где уже сидели несколько других детей. Двигатель взревел, и они тронулись в путь, увозя его от этого временного ада в неизвестность.

Путешествие растянулось до самого вечера, пока наконец в воздухе не повеяло солёной свежестью, а в ушах не зазвучал настоящий, а не воображаемый, гул моря. Они прибыли в порт – хаотичное место с кричащими чайками, запахом рыбы и мазута. Сумерки сгущались, когда Дамиано пересадили с тряского грузовика на покачивающуюся деревянную лодку. Она отчалила и скрылась в стене надвинувшегося с моря тумана. Он цепенел от страха, но слёзы замораживал внутри, помня о запрете плакать.

Его разбудили утром, грубо пиная его по ноге. Он открыл глаза и увидел его – небольшой скалистый остров, выраставший из воды, укутанный утренней дымкой. На берегу стоял тот самый карлик. Он окинул взглядом новоприбывших детей, и на его лице расползлась ухмылка – странная смесь удовольствия и презрения. Он что-то говорил хриплым голосом на непонятном языке, слова которого падали, как камни.

Затем надзиратель погнал их по узкой тропе, вглубь острова. Она вела к массивному, мрачного вида сооружению: входу в пещеру, укреплённому и переделанному в подобие крепости. Вход закрывала тяжелая железная решётка, больше похожая на ворота тюрьмы. Скрипнув, они открылись, пропустили группу внутрь, а затем с оглушительным лязгом захлопнулись, навсегда отсекая внешний мир.

Так, в каменном мешке, в сыром мраке, началась новая жизнь Дамиано – жизнь, в которой не было места ни солнцу, ни надежде.

На следующее утро в каменный мешок, служивший им спальней, снова вошёл Сальвадор Ломбарди. Его низкая, широкая фигура отбрасывала на стену уродливую тень в свете утреннего солнца, пробивавшегося сквозь решётку. Наступила минута сортировки. Его хриплый голос, отдающий команды на ломаном местном наречии, раздавался в сыром воздухе. Он тыкал коротким пальцем в детей, разделяя их на группы, словно скот.

«Двое – на рыбацкие лодки. Двое – в огород. Трое – на чистку рвов…»

Судьба каждого решалась в мгновение ока. Вскоре у стены остались лишь двое – Дамиано и ещё один тщедушный мальчик с большими испуганными глазами. Карлик окинул их медленным, оценивающим взглядом, на его губах играла та же неприятная, самодовольная усмешка. Он что-то коротко и отрывисто бросил надзирателю, тот кивнул с подобострастием и грубо подтолкнул обоих мальчишек вперёд.

Их повели не к общим работам, а к небольшому, покосившемуся дому на окраине лагеря. Внутри, в клубах табачного дыма, сидел древний старик с лицом, испещрённым морщинами и шрамами. Надзиратель что-то прорычал ему повелительным тоном. Старик молча кивнул, его глаза, потухшие и безразличные, скользнули по новичкам. Он молча сунул им по краюхе чёрствого хлеба и кружке мутной воды.

Пока мальчики жадно ели, старик уставился на них и хрипло спросил: «Вы кто? Откуда?»

Дамиано, прожевав последний кусок, робко прошептал: «Я из Турина».

Второй мальчик, чуть старше, с каплей супа на подбородке, добавил: «А я из Монсы».

Старик тяжело вздохнул, будто их происведение было ещё одним грузом на его плечах.

«Того карлика зовут Сальвадор Ломбарди, – проскрипел он. – Глава местной банды и… предприниматель, – он выплюнул это слово с презрением. – Семья Ломбарди держит здесь всё. А вас двое он выбрал не для грязной работы. Нет».

Он помолчал, давая словам просочиться в их сознание.

«Он выбрал вас быть своим личным орудием. Своими псами для самых грязных дел. Я научу вас. Как подслушивать. Как красть. Как передавать сообщения. Как пускать нож под ребро, чтобы не шумел».

Дамиано и Рауль – так звали мальчика из Монсы – переглянулись. Они не до конца понимали весь ужасающий смысл этих слов, не осознавали, в какую бездну их толкают. Но в интонации старика, в его потухшем взгляде была такая леденящая душу окончательность, что они могли лишь покорно кивнуть, боясь даже пискнуть. Они поняли главное: любое неповиновение будет наказано. Их будущее, тёмное и кровавое, началось с этого безмолвного кивка в табачном смраде хижины.

Два года изнурительных тренировок превратили мальчиков в тени прежних себя. Их дни были расписаны по минутам: утренняя муштра, основы рукопашного боя, работа с холодным оружием. Сначала – деревянным, потом – настоящим, тяжелым и остро заточенным. Старик, чьё лицо никогда не выражало ничего, кроме холодного безразличия, был безжалостным инструктором. Он не учил, а выжигал слабость, вдалбливая в их сознание один главный принцип: в этом мире есть два типа людей – те, кто наносит удар, и те, кто его получает.

Когда их движения стали точными и выверенными, а тела – крепкими и жилистыми, методология Старика сменилась. Теория уступила место суровой практике. Физические наказания за малейшую ошибку, спарринги до полного изнеможения, голод как стимул быть быстрее и хитрее.

Ночь была прохладной и ясной. После дневной жары камень отдавал накопленное тепло, а с моря тянуло солёной свежестью. Дамиано и Рауль сидели, прижавшись спинами к грубой черепице, и смотрели на бесчисленные звёзды. В небе висела огромная, почти круглая луна, заливая остров призрачным серебристым светом.

Долгое время они молчали, восстанавливая силы. Тишину нарушал лишь далёкий шум прибоя.

«Знаешь, о чём я сегодня думал?» – тихо, словно боясь спугнуть воспоминание, начал Рауль. Его голос был усталым, но не злым. «О том, как мы с братом, Марко, гоняли мяч на пустыре до самого вечера. До темноты. А потом… потом мы не шли, а бежали домой. Вперегонки. И с порога уже пахло… у мамы был суп с фрикадельками. Таким наваристым…»

Он замолча, сглотнув комок, внезапно вставший в горле.

«Иногда мне кажется, что я до сих пор помню этот запах», – выдохнул он уже совсем тихо.

Дамиано молча слушал. Он редко говорил о прошлом. Оно было слишком болезненным, почти священным. Но в этой лунной тишине, в обществе единственного человека, который мог его понять, захотелось поделиться.

«А я… разговаривал с матерью перед сном», – так же тихо начал Дамиано. Рауль повернул к нему голову, слушая. «У нас была с ней… одна тайна. Она говорила, что если скучаешь по кому-то… нужно смотреть на луну».

«На луну?» – переспросил Рауль, с интересом глядя на серебряный диск.

«Да. Потому что, быть может, и тот человек скучает по тебе и смотрит на неё тоже. И тогда… тогда вы оба смотрите на одно и то же. И так вы встречаетесь».

Они оба уставились на луну, и на мгновение их личные вселенные, полные боли и тоски, соединились в этой одной точке на небосводе.

«А по кому… по кому ты скучаешь?» – робко спросил Рауль.

Дамиано задумался. Образы всплывали, как призраки: улыбка матери, строгий, но добрый взгляд отца.

«По отцу», – наконец сказал он. «Однажды я сильно заболел, температура. И мама была на работе. А он… он сам сварил для меня суп. Куриный. Он был ужасным поваром, суп получился пересоленным и с комками… но он сидел у моей кровати и кормил меня с ложки. Я тогда подумал, что он может всё».

Он умолк, позволив тишине заполнить пространство.

«А я по брату», – прошептал Рауль. «Мы лазили по деревьям, и я оступился. Вывихнул ногу, не мог идти. Так он, хоть и был всего на два года старше, взвалил меня на спину и понёс. Два километра до дома. Я помню, как он пыхтел, но ни разу не предложил мне отдонуть или позвать кого-то на помощь. Донёс. Сам».

В его голосе звучала не просто тоска, а гордость. И горечь невосполнимой потери.

Они сидели ещё долго, два двенадцатилетних старика, связанные общим горем и одной луной, под которой где-то там, в другой жизни, их всё ещё ждали.

«Думаешь, она и правда… работает? Эта штука с луной?» – спросил на прощание Рауль, уже спускаясь вниз.

«Не знаю», – честно ответил Дамиано, всё ещё глядя в небо. «Но я очень хочу верить, что да».

Однажды, до рассвета, Старик разбудил их грубым толчком и, не говоря ни слова, повёл через спящий лагерь к массивной железной клетке, скрытой в скалах. Внутри был лишь песок да кости непонятных животных.

– Проживёте здесь три часа – получите еду, – бросил Старик, захлопывая тяжёлую дверь. Замок щёлкнул с окончательностью приговора.

Они кивнули, ещё не понимая. И в этот миг из тёмного угла клетки, откуда-то из-под земли, появились две тени. Две гиены. Голодные, с прищуренными желтыми глазами и оскаленными пастями. Звериный запах ударил в нос, смешиваясь со страхом.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Из-за голенищ они выхватили ножи – те самые, с которыми столько часов отрабатывали удары по манекенам. Но манекены не дышали и не бросались на тебя с низким рыком.

Гиены напали стремительно. Одна из них, более крупная, вцепилась в руку Рауля, которую он инстинктивно выставил вперёд. Раздался хруст кости и сдавленный крик. Дамиано, забыв о собственной безопасности, бросился ему на помощь. Он колол гиену в бок, в спину, но толстая шкура и слои мышц поглощали удары. Отчаяние нарастало. Руки немели от боли, нож вот-вот должен был выпасть из ослабевших пальцев.

И тут он увидел: Рауль, белый от боли, уже не мог держаться на ногах. Ещё секунда – и зверь перехватит горло.

В голове пронеслось, как эхо, наставление Старика: «Ребра могут не пробить. Череп – всегда. Бей в голову или в глаз.»

Собрав остатки сил, Дамиано изменил тактику. Он не колол, а с размаху, с диким криком, вонзал клинок в основание черепа первой гиены, потом, отшвырнув её тело, принялся за вторую. Удар. Ещё удар. Лезвие вошло в глазницу. Зверь скуля, рухнул на песок.

Тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Дамиано и прерывистыми стонами Рауля. Его левая рука висела на клочьях мяса и сухожилий, кровь хлестала на песок, окрашивая его в багровый цвет. Дамиано, сам весь в крови и ссадинах, сорвал с себя рубаху, пытаясь наложить жгут.

– Старик! Помоги! – хрипел он, но в ответ была лишь гробовая тишина за решёткой.

Они прождали все три часа. Дамиано прижимал к себе теряющего сознание друга, пытаясь согреть его. Когда солнце поднялось выше, послышались шаги. Старик подошёл к клетке, посмотрел на двух мёртвых гиен, на искалеченного Рауля и на измотанного Дамиано.

– Неплохо, – произнёс он безразлично, отпирая дверь.

Рауля месяц выхаживали самым примитивным образом. Он выжил, но левая рука ниже локтя так и не слушалась его, ставшим вечным напоминанием о том дне. Мальчик сломался. Его дух, и без того надломленный, был растоптан окончательно. В его глазах, помимо страха, поселилась глухая, непроходящая обида – не на гиену, а на того, кто выжил целым и невредимым.

А Дамиано смотрел на него и видел лишь свою вину. Он впитывал в себя этот ядовитый взгляд, принимая его правоту. В его ушах звучала ещё одна максима Старика, ставшая для них законом: «Если ранен один – значит, виноват другой. Не уберёг. Не помог. Не был достаточно силён.»

Эта вина стала новым, самым тяжёлым оружием, которое Старик вручил ему в тот день. И оно готовило их к последнему, самому страшному уроку.

Год, прошедший после инцидента с гиенами, не залечил раны, а лишь загнал их глубже, превратив в источник постоянного яда для Рауля. Его тело адаптировалось к отсутствию руки, но душа – нет. Каждый день был напоминанием о его неполноценности.

Однажды утром Старик выстроил их на краю каменистого плато.

– Есть один путь вниз, к ручью, – его голос был спокоен и холоден. – Кто вернётся первым – получит пайку хлеба и миску похлёбки. Кто вторым… получит десять ударов кнутом.

Это была не гонка. Это был ещё один акт психологической пытки, идеально рассчитанный Ломбарди или его приспешником.

Дамиано рванул с места, как выпущенная из лука стрела. Его тело, сильное и целое, легко преодолевало скалистые выступы. Он был сосредоточен, быстр и безжалостен к самому себе. Для него это была лишь задача на выживание.

Рауль попытался бежать следом, но его тело, лишённое баланса, предавало его. Каждый неверный шаг, каждое неуклюжее приземление на одну руку отбрасывало его назад. Он видел, как удаляется спина его бывшего друга, и ярость подпитывала его, но не могла заменить утраченную конечность. Он пришёл, задыхаясь и покрытый пылью, когда Дамиано уже стоял наверху, даже не вспотев.

Надзиратели схватили Рауля. Прозвучал свист кнута. Первый удар рассек кожу на спине, оставив багровую полосу. Рауль сдавленно вскрикнул.

А в двух шагах от него Дамиано получил свою награду – грубый кусок хлеба и миску с мутной баландой. И тут сработал самый изощрённый механизм пытки: голод.

Голод, который был их постоянным спутником. Голод, который затмевал разум и притуплял все чувства. Запах еды, настоящей, пусть и скудной, ударил в ноздри Дамиано. Инстинкт оказался сильнее жалости, сильнее памяти о дружбе, сильнее вины. Его организм, годами живший в режиме выживания, требовал подкрепления.

Он откусил кусок хлеба. Потом ещё один. Он ел, не поднимая глаз, стараясь не видеть, не слышать. Но с каждым ударом кнута за спиной его челюсти сжимались всё сильнее, а жевание становилось почти животным, яростным. Он не наслаждался едой – он глушил ею свой стыд, свою беспомощность, своё соучастие в этом унижении. Со стороны это могло выглядеть как кайф.

Рауль, сквозь пелену боли и слёз, видел это. Он видел, как его спина горит огнём, а тот, кого он когда-то считал братом, «смакует» свою победу. В его воспалённом сознании сложилась простая, чудовищная картина: Дамиано виноват во всём. Виноват, что та гиена откусила ему руку, а не Дамиано. Виноват, что он всегда сильнее и быстрее. Виноват, что сейчас, пока его истязают, он спокойно ест.

В тот момент, под свист кнута и с хрустом чужого хлеба в ушах, последние остатки товарищества умерли. Их место заняла тихая, глубокая, как океан вокруг острова, ненависть. Он не просто затаил обиду. Он возвёл Дамиано в ранг главного врага, источника всех своих страданий.

И Старик, и Ломбарди знали, что делали. Они не просто наказывали одного и награждали другого. Они заставляли одного питаться болью другого. И это отравляло их обоих окончательно и бесповоротно.