Цитаты из книг автора «Зинаида Гиппиус»

Благоразумнее всего не желать невозможного. Что есть – то есть. Наслаждайся, живи да поживай.

И думал: если ты несчастна – Зато безмерно счастлив я.

Германские ультиматумы весьма серьезны. Из Москвы вести путаные и малые, но видно, что большевики боятся трагического конца. Они бы пол-Москвы в придачу ко всей России отдали, если б немцы оставили их только властью хоть над этой половиной. Но немцы не хотят, кажется. Немцам нужна не Россия; они ее уже всю имеют – им нужна победа над Европой, для этой цели они хотят использовать и Россию. В одной газете проскользнуло,

громко-буйный бессильник. /Не весьма умный, но ничего парень./ Зензинова зовет «зензинкой», защищает Керенского, хотя не слишком, бранит Бориса, хотя тоже не очень. Ничего хорошего впереди не видит, уверяет, что «никакой власти нет», что мы давно просто в руках жуликов и притонодержателей. Это почти правда. Но тем хуже. Я, очевидно, так и не напишу заветную свою дату: сегодня п

У России не было истории. И то, что сейчас происходит, – не история. Это забудется, как неизвестные зверства неоткрытых племен на незнаемых островах.Вот во Франции сейчас – история. Ибо там – люди. А мы – еще не… Где-то фикция центральной власти большевиков. В Москве? Только фикция и там.

руки, вместе с германскими, убили Россию, те же русские руки с германцами кровавят вас, сверху душа трупом России. Мы же, вот мы, сознательные люди России, – мы бессильны и рабы, и потому виноваты совершенно так же. Сознание без силы – ничто, хуже, чем ничто. Даже гибель не искупает вины знающих и не делающих так. И вы будете правы, проклиная и презирая нас. Мы и не хотим, и не приняли бы вашего прощения. Я не вижу, когда и чем мы могли бы /Россия/ искупить перед вами наше преступление. Но если бы!

Да, это безмерно важно, что теряется человеческая связь с пленными, а плен большевиков – похуже немецкого! Но мы по совести не могли бы сказать Манухину: все-таки идите для них. Ведь это то же, если честный человек для добрых целей поступает в охранку. Да

Здесь нет места ничему, что выливается за края нашей жизни,

Надо, чтобы красота сопровождала вас повсюду, чтобы она обнимала вас, когда вы встаете, ложитесь, работаете, одеваетесь, любите, мечтаете или обедаете. Надо сделать жизнь, которая прежде всего уродлива, – прежде всего прекрасной. И вот перед нами ряд комнат, все различные, как различны мечты различных художников, как различны сами души художников. Но все цветы прекрасны, хотя и не одинаковы. Каждая комната мне кажется цветком. Вот круглый белый и алый будуар Бакста. Свежие, бледные стены, тонконогие, полустрогие, полуласковые диванчики и легкие стулья… На камине, под прямым зеркалом, плотные ряды белых и алых тюльпанов. А вот зеленовато-сизый покой Коровина. Потолок, шкафы, стол – из тускло поблескивающего серым серебром дерева, по стенам связные, полузеленые-полусерые, диваны и такие же подушки с вышитыми, редкими и круглыми, синими цветами… И еще комнаты, и переходы… Вот тонкая, прозрачная и прямая электрическая лампа… Низкая кушетка, нежно выгнутая… А вот, под стеклом, драгоценное ожерелье, созданное все тою же любовью и тонкостью художника; дальше – женское платье, сверкающее серым огнем… Все, что нужно, чтобы жить в красоте, купаться в ней непрерывно.

Будет минута перед смертью, когда…