Цитаты из книг автора «Зинаида Миркина»

мира, в котором все всегда проходит. И вот – стоп! – оказалось, что есть что-то, что пройти не может. Это недоказуемо. И неопровергаемо. Это просто есть. Оказывается, то, что предчувствовала она девочкой, – правда. Те прикосновения, от которых сердце разрывается, – не мечта, не сон, а правда. Иногда на улице, на людях они едва касаются друг друга, переплетенными мизинцами. И вот однажды она сказала ему: «В одном твоем мизинце больше чуда, чем во всей моей прошлой жизни…» Раньше чудо было только залетной птицей, которую надо не запирать в клетку, уметь впустить, уметь выпустить, ибо оно обязательно улетит Но чудо ли это

Еще так недавно она принимала правила игры этого временного

щество внутреннего или во всемогущество земных, видимых законов. Вот… Вера во внешнее, то есть в его верховность, во всемогущество внешнего – это вера в смерть. Это противостояние жизни. Такая вера и создает дьявола.

Поймите, в нас есть незыблемая основа, стержень, костяк, если так можно уподобить. Да, стержень. Ну вот. Если мы в это верим, если мы больше всего думаем об этом невидимом стержне, то мы почувствуем, что он остается незыблем, что бы ни происходило на поверхности. Это нагл внутренний человек, который цел, даже когда внешний весь изранен. Так вот, у нас выбор: верить в это всемогу

«Боря, елочка!» А он поднял на меня скучающие глаза и сказал: «Ну и что? Я ее уже видел». – Ну, и что же ты хочешь этим сказать? – Ничего. Никто ему ни про какое чудо раньше не рассказывал. Сам увидел. Сам и перестал видеть

Знаешь, – продолжала мать, – однажды я встретила возле нашей дачи мальчика лет трех. Видно, они только что переехали из города. Я этой встречи, кажется, никогда не забуду. Он бросился ко мне и закричал: «Тетя – елочка!!!» Перед нами была елочка, самая обыкновенная, только свежая, с почками. Но для мальчика это было Чудо. А потом, недели через две, я его снова встретила. Это был уже совсем другой, совершенно обыкновенный мальчик. У меня сердце упало, но я сказала:

И предстает моим глазам Великий Мир – всецелый храм, Открытый всем вселенский дом, И я – одна песчинка в нем. Ничто. Ничтожнее всего, Но я могу вместить Его.

Мне в этой жизни довелось Дослушать каждый звук. Все вещи доглядеть насквозь И очутиться вдруг В потустороннем за судьбой, Как будто пройден мост, Соединяющий с собой И с каждою из звезд.

Скоро все слова потонут В этой бездне молчаливой, Нам оставив только звоны— Пере-звоны, пере-ливы.

Облака ушли в кочевье И во мхах текут ручьи… Мы свободны. Мы – деревья. Мы – не ваши. Мы – ничьи.   Он бродил по лесу и напевал это. Забредал в чащу, поднимал голову, запрокидывал лицо вверх. Смотрел, как качаются вершины. До чего хорошо! «Ну да – ничьи. И я – ничей. Никто меня не отбирает у этого всего. Никто, никто не встает между мной и ЭТИМ. А разве я без ЭТОГО – я? Я без этого всего – отрезанный ломоть, палец без руки, рука без тела». Он тихо засмеялся и лег на траву. «Разве я – только я? А эти деревья, небо, облака – уже не я? Сами по себе? Никто? Ну так и я никто. Не важно, – кто. – Только бы одно с ними». И ведь это все БЕЗЫМЯННОЕ. Жизнь – безымянна. Она просто ЕСТЬ. И она – бесконечна. Я – конечный. А жизнь бес-ко-неч-на. И ЭТО – БЕСКОНЕЧНОЕ – ВО МНЕ. И потому от меня не отделить ни одной звезды, ни одного листка и ни одной живой души. Все это – я. Я сам – никто, а вместе!.. А вместе мы – всё. Но ведь люди живут отдельно. Каждый сам по себе. И все так боятся быть обиженными, оскорбленными, обделенными… Иметь все небо и быть обделенными? Разве это возможно? Разве можно видеть дерево и не быть счастливым? Он вдруг вспомнил одну церковную службу, когда ему в храме было вот так же, как здесь в лесу. И тогда ему показалось, что вот сейчас все обнимутся и поймут, что они братья и сестры по… Бесконечности. Все, все – братья и сестры. Тогда звучал орган. Какой орган!   Вы никогда не слышали органа, Иначе бы никто и никогда Не оскорбил бы вас и не унизил И не заставил бы дрожать от страха. Ведь невозможно МОРЕ оскорбить. Унизить НЕБО И доставить боль Вершине горной. То, что в нас болит, То, что нас мучит, То, что нас пугает, – не мы.