Глава третья
Логово зверя

1

У Ростерга, рейнского калийного магната – того самого, чья щедрая благодарность позволила Керстену приобрести поместье в Хартцвальде, ближайшим коллегой был один уже пожилой, высокообразованный и очень порядочный человек. Его звали Август Дин^[17]. Он был одним из самых старых пациентов Керстена и одним из самых дорогих его друзей.

В конце 1938 года Дин пришел к Керстену, который в то время был в Берлине. Керстен сразу увидел, что тот очень нервничает и ему сильно не по себе.

– У вас опять переутомление? – заботливо спросил он. – Вы пришли, чтобы полечиться?

– Речь не обо мне, – ответил Дин, отводя глаза.

– Ростерг?

– Нет, не он.

Наступило молчание.

– Вы не согласитесь посмотреть Гиммлера? – внезапно спросил Дин.

– Кого? – вскричал Керстен.

– Гиммлера… Генриха Гиммлера.

– О нет, благодарю покорно! – ответил Керстен. – До сих пор я избегал сношений с этими людьми, и с худшего из них я начинать не хочу.

Опять повисло молчание, на этот раз более долгое. Дин продолжил разговор с видимым усилием:

– Доктор, я никогда ни о чем вас не просил… Но сейчас я позволю себе настаивать. Прошу не только я, но и Ростерг. Видите ли, Гитлер и Лей^[18], по-видимому, собираются национализировать калийную промышленность. Первая мишень – Ростерг. Мы с ним по собственному опыту знаем, какое влияние вы можете оказывать на людей, если избавляете их от страданий. Вы понимаете…

Август Дин замолчал, опустив голову.

Керстен молча смотрел на его седину. Он вспоминал бесконечное доверие и отеческую нежность, с которыми Дин относился к нему с самого начала его карьеры. Благодаря Дину среди клиентов Керстена оказались состоятельные люди, и Ростерг в их числе. Керстен был Дину многим обязан. Он понимал, чего стоит этот разговор пожилому, деликатному, достойному и интеллигентному человеку. «Но с другой стороны, – подумал Керстен, – зачем сближаться с Гиммлером, если я все это время для собственного душевного спокойствия запрещал себе даже думать о режиме, в котором начальник СС и гестапо был самой отвратительной фигурой?»

– Вы окажете нам огромную услугу, – вполголоса сказал Август Дин. – И, потом, ведь это ваш профессиональный долг – не все ли вам равно, кому облегчать страдания?

– Ладно, я согласен, – вздохнул Керстен.

2

Верный своей привычке во что бы то ни стало сохранять душевное спокойствие, Керстен изо всех сил постарался сразу же забыть разговор с Дином. Он так в этом преуспел, что через несколько месяцев начисто стер его из памяти.

Керстен уже давно вернулся в Гаагу, когда в начале марта 1939 года ему позвонили из Германии. Он узнал голос Ростерга.

– Сейчас же приезжайте в Германию, – коротко сказал промышленник. – Настал момент для визита, о котором вам говорил Дин.

Защитный механизм, при помощи которого Керстен забывал неприятные разговоры, оказался весьма действенным. Он искренне не понял, о чем говорит Ростерг, и взволнованно спросил:

– Дин заболел? Я ему нужен?

Несколько секунд Керстен слышал лишь треск телефонных проводов, но потом в трубке снова зазвучал голос Ростерга, но уже тише, неувереннее, осторожнее.

– Речь идет не о самом Дине… Это насчет одного знакомого.

Неожиданная осторожность Ростерга и явный страх, что его прослушивают, внезапно вернули Керстену память: имя, которое Ростерг не осмеливался произнести, – Генрих Гиммлер.

«Ну вот… – подумал Керстен. – Я ведь обещал… Настало время. А я так надеялся, что эта идея уже забыта и погребена».

Из Германии снова донесся голос Ростерга:

– Вы, конечно, понимаете… Этот знакомый – очень важный…

Произнес он это сдавленным голосом, но очень быстро.

Керстен крепко сжал в толстых пальцах телефонную трубку.

От этой робости и боязливости в голосе финансового магната, властелина и колосса мировой промышленности, от его плохо скрываемого страха Керстена бросило в дрожь. Этот испуганный голос, обычно столь величественный, дал Керстену почти осязаемое представление о царившей в Германии отвратительной атмосфере подозрительности, слежки, предательства и полицейского террора. Атмосфере, в которой честный человек не мог дышать.

«Это теперь моя проблема, – подумал Керстен. – Никто не заставлял меня тогда соглашаться».

Он глубоко и медленно вздохнул:

– Хорошо. Завтра же я приеду.

3

До войны – до тех пор, пока огонь и железо не превратили в руины столицу Третьего рейха, недалеко от Потсдамер-плац по адресу Принц-Альбрехт-штрассе, 8, высилось огромное здание, над которым развевались гирлянды знамен со свастикой.

Флаги никого не удивляли. Ими были обвешаны все общественные сооружения. Да и само здание, кроме своего размера, ничем не выделялось среди окружавших его серых и массивных домов. Однако, когда люди проходили мимо него, они старались идти быстрее, опустив голову или отводя взгляд, – ведь им было известно, что в этом непримечательном сооружении, перед которым день и ночь, как истуканы, стояли охранявшие его часовые, расположилась жуткая организация, круглосуточно калечившая и порабощавшая тела и души. Это была штаб-квартира и канцелярия всесильного начальника СС и хозяина гестапо Генриха Гиммлера.

Десятого марта 1939 года перед этим домом остановился роскошный автомобиль. Шофер в щегольской ливрее вышел, открыл заднюю дверь и отошел в сторону, уступая дорогу человеку лет сорока – пассажир был высок, полон, хорошо одет, двигался сдержанно, имел благодушное выражение лица и здоровый румянец. Он на мгновение бросил взгляд отливающих фиолетовым голубых глаз на фасад дома, потом не спеша подошел к входной двери. Солдат СС преградил ему дорогу.

– Что вам нужно? – спросил часовой.

– Я хочу видеть рейхсфюрера, – спокойно ответил розовощекий посетитель.

– Самого рейхсфюрера?

– Самого.

Если солдат и удивился, то не подал виду. Его учили сохранять хладнокровие при любых обстоятельствах.

– Напишите свое имя на этом листке бумаги, – сказал он, а затем, приняв записку, ушел внутрь здания.

Другие часовые продолжали стоять на посту. Их лица были одеревенело неподвижны и затянуты в каски, надвинутые на самые брови, но время от времени они бросали быстрые взгляды на человека, который вот так спокойно и невозмутимо потребовал личной встречи с их рейхсфюрером, самым опасным человеком в Германии.

Кем мог быть этот посетитель? У него не было ничего общего с теми, кто обычно появлялся в штаб-квартире на Принц-Альбрехт-штрассе: офицерами СС, высшими полицейскими чинами, секретными агентами, доносчиками или подозреваемыми, которых приводили на допрос под конвоем.

Посетитель не выказывал ни нетерпения, ни высокомерия, на его лице не было написано ни страха, ни раболепства, ни жестокости, ни хитрости. Это был просто обычный буржуа – сытый, спокойный, уверенный в себе. Скрестив руки на объемистом животе, он спокойно ждал. Вдруг из двери выскочил лейтенант СС.

– Хайль Гитлер! – сказал офицер, выбросив руку вперед в соответствии с нацистским ритуалом приветствия.

Розовощекий человек с отливающими фиолетовым голубыми глазами вежливо приподнял шляпу и ответил:

– Добрый день, лейтенант.

– Следуйте за мной, пожалуйста, – сказал офицер. Его тон и поведение были весьма почтительными.

За двумя мужчинами закрылась дверь. Неподвижно стоящие солдаты не удержались и обменялись быстрыми изумленными взглядами.

4

Вестибюль, через который попадали в штаб-квартиру СС, был очень просторным, с высокими потолками и невероятно оживленным. Однако было видно, что в этом оживлении царил четкий и строго определенный порядок. Офицеры всех чинов, курьеры, нарочные и посыльные сновали вверх и вниз по лестницам, ведущим на верхние этажи, заполняли поглощавшие их коридоры, обменивались приветствиями, отдавали и получали распоряжения. Все они были одеты в форму СС, и их мундиры – от генерала до простого солдата – были безупречны, строги и обладали тем оттенком вызывающей надменности, который присущ элитным войскам на службе у взыскательного начальства.

Керстен, засунув руки в карманы теплого шерстяного пальто и не сняв венчавшей его круглое лицо фетровой шляпы, шел через вестибюль штаб-квартиры СС – единственный штатский в толпе военных. Он потрясенно смотрел на стоявших повсюду охранников с автоматами через плечо.

«Интересно, зачем нужно все это оружие – Гиммлера охранять?» – подумал доктор.

Он еще не знал, что в здании было полно политзаключенных^[19]. Он еще не знал, что под этим выложенным плиткой полом, по которому он шел так спокойно и степенно, палачи гестапо безжалостно пытают людей на допросах в подвалах. Но ему вдруг пришло в голову: «Вот, это логово зверя».

Но, несмотря на это, он не испытывал никакого страха. У него были крепкие нервы и трезвый ум. Он знал, что Гиммлер не имеет ничего против него, и демонстрация его могущества не вызывала у доктора ничего, кроме любопытства.

«Интересно, как пройдет встреча?» – думал он.

Вслед за офицером Керстен поднялся по массивной мраморной лестнице, затем по другой. Они вошли в приемную. Он едва успел философски подумать: «Забавно, вот куда меня привел доктор Ко», как за ним пришел другой военный с нашивками адъютанта. Они пошли по коридору, но, дойдя до середины, офицер чуть заметным жестом на мгновение остановил Керстена. Этого было достаточно, чтобы спрятанный в стене рентгеновский аппарат установил, что у вновь прибывшего нет оружия. После этого адъютант провел Керстена, который совершенно ничего не заметил, к двери, находившейся в конце коридора. Только он поднял руку, чтобы постучать по темному дереву, как дверь вдруг сама распахнулась и в проеме показался человек в генеральской форме. Он был мал ростом и узкоплеч. За очками в стальной оправе прятались темно-серые глаза, монгольские скулы заметно выступали. Это был Гиммлер.

Его лицо с глубоко запавшими щеками было воскового цвета, а тщедушное тело сотрясали конвульсии, с которыми он явно был не в состоянии справиться. Влажной, костлявой, маленькой, хотя и красивой рукой он взял сильную и мясистую руку Керстена. Потянув его внутрь комнаты, он выпалил скороговоркой:

– Спасибо, что пришли, доктор. Я много слышал о вас. Быть может, вы сможете меня избавить от ужасных болей в желудке, я очень от них страдаю и сидя, и на ходу.

Гиммлер отпустил руку Керстена. Его неприятное лицо еще больше стало похоже на восковую маску. Он продолжил:

– Ни один врач в Германии ничего не смог сделать. Но господа Ростерг и Дин уверили меня, что вы демонстрируете прекрасные результаты, даже когда другие бессильны.

Керстен не отвечал и, опустив руки, изучал монгольские скулы, редкие волосы, невыразительный подбородок. Он подумал: «Ну вот, передо мной голова, которая задумала, организовала, разработала и привела в действие меры, терроризирующие Германию и ужасающие всех цивилизованных людей…»

Гиммлер опять заговорил:

– Доктор, вы сможете мне помочь? Я буду вам бесконечно признателен.

В этих мертвенно-бледных дряблых щеках, в глубине угрюмых серых глаз Керстен увидел так хорошо ему известный зов страдающей плоти. С этой минуты Гиммлер стал для него всего лишь одним из его многочисленных пациентов.

Керстен оглядел комнату. Она была обставлена скромно: большой письменный стол, заваленный бумагами, несколько стульев, длинный диван.

– Будьте добры, рейхсфюрер, снимите китель, рубашку и расстегните брюки, – сказал Керстен.

– Сию минуту, сейчас, доктор! – с готовностью откликнулся Гиммлер.

Он разделся до пояса. У него были сутулые плечи – уже, чем грудная клетка, – мягкая кожа, дряблые мышцы и выступающий живот.

– Лягте, пожалуйста, на спину, – попросил Керстен.

Гиммлер лег. Керстен пододвинул к дивану кресло и уселся поудобнее. Его руки потянулись к распростертому телу.

5

Я описываю эту сцену так, как будто сам там присутствовал, и на то есть одна простая причина: в свое время общее переутомление заставило меня тоже прибегнуть к помощи доктора Керстена. И каждый день в течение двух недель, лежа под его руками, приводившими в порядок мои расстроенные нервы, я наблюдал за ним со всем вниманием, на которое был способен.

Однажды я спросил его: «Доктор, когда вы лечили Гиммлера, вы так же держались, так же вели себя с ним, использовали те же методы?

Он удивленно посмотрел на меня: «Да, конечно… Так же как и со всеми моими больными».

Конечно, Керстену тогда было на двадцать лет меньше. Но он принадлежал к той категории людей, облик которых, несмотря на отметины времени, чертами и выражением лица, манерой держаться остается таким же, как в молодости. Я всего лишь стер с его фигуры – и это было легко – немного морщин и тяжеловесности и, как наяву, увидел этот первый осмотр.

6

Итак, Феликс Керстен поглубже уселся в кресло, заскрипевшее под его тяжестью, и протянул руки к оголенному тщедушному телу Гиммлера.

Двадцатью годами раньше в Хельсинки главный врач военного госпиталя сказал, что у Керстена руки «добрые». Можно сказать, именно их сила, плотность и мощь продиктовали Керстену выбор профессии, дали ему смысл жизни. Его руки были широкими, массивными, мясистыми, теплыми. На каждом пальце под коротко остриженными ногтями были видны заметные припухлости, они были плотнее и пышнее, чем у обычных людей. Можно сказать, что это были маленькие антенны, наделенные исключительной чувствительностью и остротой восприятия.

Руки задвигались. На одной из них голубоватым огоньком поблескивал камень с выгравированным гербом, дарованным когда-то в XVI веке Карлом V далекому предку доктора, почетному гражданину Гёттингена Андреасу Керстену.

Пальцы скользили по гладкой коже. Их кончики по очереди слегка касались горла, груди, сердца, живота Гиммлера. Прикосновения сначала были легкими-легкими, едва заметными. Потом в каких-то местах они стали задерживаться, тяжелеть, впитывать информацию, прислушиваться…

Природный дар, подкрепленный годами долгого и тяжелого обучения, придал пальцам Керстена проницательность, недоступную другим людям. Но даже этого было совершенно недостаточно. Чтобы искусство, переданное Керстену доктором Ко, обрело свою истинную силу, чтобы мякоть кончиков пальцев была способна передать врачу знания о том, какая внутренняя ткань опасно утолщена или истончилась и какие именно нервы изношены или ослаблены, была необходима абсолютная духовная концентрация – единственное средство, которое могло позволить полю сознания это воспринять.

Задачей Керстена было перестать видеть, перестать слышать. Обоняние тоже надо было отключить. Единственным инструментом общения с миром должны были остаться тактильные антенны (способность которых к восприятию чудесным образом увеличивалась по мере уменьшения других чувств). Весь мир сужался до размеров тела, которое выслушивали и обследовали кончики пальцев. Их открытия передавались разуму, свободному от других забот и закрытому для всех иных впечатлений.

Чтобы достичь этого состояния, Керстену не надо было предпринимать ни малейшего усилия. И даже то, что речь шла о самом Гиммлере, никак не сказывалось. Три года ламаистских испытаний и упражнений, пятнадцать лет ежедневной и ежечасной практики позволяли ему мгновенно достичь необходимой степени концентрации.

И в то же время лицо его удивительным образом изменилось. Конечно, черты лица Керстена остались теми же: тот же высокий и широкий лоб, округлый череп и гладкие темно-русые волосы, уже начавшие седеть. Две параллельные морщинки над тонкими, несколько демонически нахмуренными бровями продолжали подрагивать как сумасшедшие. Глаза, спрятавшиеся под надбровными дугами, оставались все такими же темно-голубыми, хотя иногда становились ярче, почти фиолетовыми. Маленький тонкогубый рот, спрятавшийся между массивными щеками, был чувствительным и чувственным. Длинные уши странного очертания по-прежнему оставались прижатыми к голове.

Да, его черты и фигура были те же. Но внутренние потоки, запущенные Керстеном, в которые он в этот момент погрузился целиком, вдруг изменили его выражение, его облик и, казалось, саму его суть. Морщины разгладились, плоть потеряла вес, губы больше не выдавали в нем гурмана. Веки наконец опустились. Лицо Керстена больше ничем не напоминало написанный старыми мастерами портрет состоятельного рейнского или фламандского буржуа. На смену ему пришел буддийский образ – каких много на Востоке.

Гиммлер, напряженный и судорожно скорчившийся от беспрестанных болей, не отрывал глаз от погруженного в себя Керстена. Какой потрясающий врач! Доктор не задал ему ни одного вопроса. Другие врачи – а их было столько, что он уже потерял счет, – всегда долго расспрашивали его. А он с тем самолюбованием, с каким рассказывают о себе люди, имеющие хронические заболевания, описывал, каждый раз все подробнее, те спазмы, которые заставляют его страдать и отнимают все силы. Каждый раз он пересказывал им то, что произошло с ним в детстве, – два паратифа, две тяжелые дизентерии, серьезное отравление гнилой рыбой. Врачи записывали, думали, спорили. Потом назначали рентген, анализы, обследования, брали кровь. Тогда как этот…

Вдруг Гиммлер испустил резкий вопль. Скользившие по телу пальцы, до этого легкие, как будто бархатные, внезапно сильно нажали на точку на животе, откуда хлынула боль, накрывая его потоком огня.

– Очень хорошо… Не двигайтесь, – мягко сказал Керстен.

Он опять сильно надавил на ту же точку. Внутренности накрыла вторая волна боли, затем еще и еще. Рейхсфюрер тяжело дышал, кусая губы. Лоб покрылся испариной.

– Вам очень больно? – каждый раз спрашивал его Керстен.