Слишком мореходная для тех, кому известна только суша, слишком теоретическая для тех, кто живет только морем и восторгается жизнью, эта книга навряд ли окажется по нраву большому свету.
Не придется она по вкусу и тем, кто, цепляясь за свою индивидуальность высказывающего суждения потребителя как за сокровище, считают делом чести читать только как зрители, для развлечения или получения информации, для подпитки мечтаний или рефлексии, но прежде всего – читать без риска быть субъективно призванными к чему бы то ни было; кто поэтому в моменты чтения читает лишь на отдалении, на достаточно большом расстоянии, чтобы не касаться читаемого ими, не быть затронутым им и чтобы иметь возможность заранее отказаться от принятия каких-либо последствий.
Книга, вне всякого сомнения, будет еще меньше пользоваться популярностью среди членов партии спиритуализма – сторожевых псов[11] установленного порядка дня сегодняшнего, как и вчерашнего, которые всё предписывают нам действовать как людям мысли, ну а мыслить – как людям действия, чтобы мы не были ни теми, ни другими, ни тем более теми и другими сразу. Псы эти наиболее мирские из всех, поскольку они сочетают свое отвращение к радикализму, составляющее основу их мирскости, с записью в реестры высшего света. Стратегически они будут самыми яростными в своем отношении, то есть тактически наиболее безразличными, если только маловероятное стечение обстоятельств не заставит их проявить снисходительность.
Короче говоря, книга не понравится ни тем, кто заякорен реальностью, проникнут прагматизмом и принимает за теорию лишь те ее части, что спекулятивно возвращают к тому, что они сами делают и что́ делает их самих; ни их двойникам, составляющим с ними полный набор, для кого практика заслуживает внимания лишь после того, как пройдет просеивание через теорию, которая ценна тем более, чем меньше имеет последствий. Обе группы объединяет отвращение к субъективации.
Но это не значит, что будто бы книга не предназначена ни для кого вообще.
В конце концов, вы всегда пишете для одного или нескольких; всякое письмо адресовано.
На это можно возразить: дескать, если не считать обязательных знаков внимания и социальных или профессиональных подмигиваний, стоящих во главе многих произведений, абсолютное большинство произведений лишено всякой адресации. И разумеется, идиот пишет для себя, мерзавец для большинства, имбецил для всех в целом и ни для кого в частности, а кретин для потомков[12]. Но в целом никто из них не пишет: они жуют жвачку, льстят, общаются или фантазируют. А коли они пишут, коли мы признаём, что творимое ими – письмо, в таком случае я не пишу. Гипотеза не то чтобы абсурдная, если уж на то пошло, учитывая то, с какой легкостью они пишут: по привычке, по необходимости, по долгу или принуждению, – тогда как для меня сложить слова одно за другим, чтобы образовать малейшее предложение, зачастую задача непосильная. Если слова облегчают им жизнь, если они пишут, как дышат, то я не пишу или же пишу с трудом, пишу так, как задыхаются.
Мореходная и теоретическая, книга эта, во всяком случае, была создана для конкретных людей, которым и посвящается. Ясно, а может быть даже и отчетливо, что они уже признали себя.
Место, предшествующее формуле.
– Ив Эллеуэ[13]
Пункт 0
[0.0] В Крабе-барабанщике – великой книге Пьера Шёндёрффера о чести и море – авизо национального французского флота натыкается на крохотный парусник, которому, израненному страшной бурей, удается выбраться из непогоды, ложась в дрейфе под парусом. «А, мореплаватель-одиночка, – замечает инспектор по рыболовству, а затем добавляет: – Скоро из настоящих моряков только они и останутся…» Его начальник реагирует жестко и пренебрежительно: «Моряки, настоящие моряки, – это те, кто в море зарабатывает на жизнь, на хлеб насущный»[14].
[0.1] В море идут либо чтобы покинуть мир, очиститься от него, либо чтобы присоединить море к миру, довести мирозатворение моря до возможного предела.
Таково радикальное разграничение – отделение [départ][15] – моряков на два типа: согласно описанию человека моря, инспектора по рыболовству, и описанию его начальника, который прежде всего является человеком военным.
Разрывая понятие моряка надвое, разграничение высвобождает точку, исходя из которой оказывается возможным порывать с миром, раздирая саму его ткань, «от начала до конца, – пишет Лардро, – на всём протяжении, где глаз святого различит пунктир»[16]; оно учреждает одиночного мореплавателя как гностика, нулевую точку антифилософии.
[0.2] Отделенность одиночного моряка от мира, происходящая из одного его существования (онтологическое одиночество удваивается существованием в качестве одного и приспосабливается к нему), столь же проста и непосредственна, сколь комплексно и трудно то, что следует из его отделения, – если только, будучи возвращенными к своей иллюзорной простоте, эти следствия не обусловят ретроактивно разрыв, откуда они и происходят, совершая посредством махинации обратный захват самого разрыва миром.
Никакой спекулярности между простотой разрыва с миром и следствиями, что вытекают из отделения; иначе восторжествуют секулярность и мир, поглощающий то, что с ним порывает. Мир поглощает его: не просто изничтожает, но переваривает – стремится за его счет увековечить себя, подобно тому как это делает вопрос со своим ответом[17].
[0.3] Теория одиночного мореплавателя: для нее мореплаватель является одновременно объектом и субъектом, и в этом смысле теория не столь уж теоретична (нейтральна, безразлична, эпистемологична), сколь теористична[18] (вооружена, витальна, гностична), она есть то, что позволяет придерживаться нулевой точки, придавая той значение и роль аксиомы для упорядочивания множества теорем, чья комплексность есть поворот – метод в буквальном смысле этого [древнегреческого] слова – от простоты.
[0.4] Теоризм одиночного мореплавателя: если он и выносит что-то из моря, то только ничтожность [vide] светскостей, их аннигилированность [vidange] и ангелированную жизнь [vie d’ange][19], которая один за другим развязывает узлы, что цепляют и удерживают людей за мир, и которую одиночный мореплаватель изобретает для себя пункт за пунктом.
[1.1] Радикальное есть то, что отвергает мир или общество людей; мирское, или светское, есть то, что отвергает человека или человеческое одиночество.
Радикализация, вырывание людей из мира, есть гуманизация; мирозатворение, приспособление людей к миру, есть реализация.
[1.2] Люди держатся за реальное, которое они выпускают из рук, приходя в мир; мир держится за реальность, выброшенную из реального и лишенную на него прав.
Реальное есть не столько человек, сколько меланхолия, обрекающая людей на радикальность; реальность же есть не столько мир, сколько спекулярная самодостаточность, чьи махинации обеспечивают его секулярность.
Меланхолия для людей и самодостаточная с(п)екулярность для мира суть то же, что божественность для Бога.
[1.3] Мирозатворению внутренне свойственно вампиризировать человека, проституировать человеческое одиночество, превращать людей в мирские ресурсы; радикализации же по ее существу свойственно наступать на мир, растворять его самодостаточность, возвращать людям их не-мирскую кладку [assiette], их независимость.
[1.4] Между чистыми фигурами светскости и радикализма вписывается ряд смесей, отличных по пропорциям, чьи две главные фигуры – мирская радикализация, вырывание людей из мира путем приспособления к ничто мира, к миру, сведенному не столько к небытию своей истины, сколько к истине своего небытия, и радикальное мирозатворение, приспособление людей к миру путем вырывания из этого мира во имя некоего другого мира (состоящего в преемстве и непрерывности с этим миром) или даже во имя мира иного или «совершенно иного» (состоящего в разрыве с этим миром).
[1.5] В плоскости идеологии мирозатворение приводит к консерватизму, радикальное мирозатворение ведет к прогрессивизму (к относительному или абсолютному в зависимости от того, ориентируется он на различие от сего мира в степени или на различие по природе), мирская радикализация – к нигилизму, а радикализация – к ангелизму. Эта четверица детерминирует четверицу, в которую входят философия, гипофилософия, контрфилософия, антифилософия[20].
[1.6] Антифилософия опирается на реальное, дабы приподнять и возмутить реальность, дать ей крылья: это ангелизм. Дающий ей рычаг или точку опоры для того, чтоб оторвать от мира – спасти от мира – клочья реальности и пункт за пунктом подвесить с(п)екулярное предприятие; ее ангелизм есть материализм.
[1.7] «Одиночка, – пишет Сен-Поль-Ру, – это существо, которое, всё еще будучи человеком, всё еще не есть Бог. Всё еще не Бог: это лишь вопрос времени, дело одного только сдерживания»[21]. Бог или, скорее, ангел в становлении: не человек от мира сего, а ничто человеческое человека, радикализированное; человек, чье ожидание в одиночестве есть наступление на мир.
[2.1] Первое, что нужно сделать, – это нарушить молчание. Не потому, что речь предпочтительнее[22], а потому, что только у нее имеется шанс, при условии соблюдения ряда жестких условий, сохранить существенное, а именно молчание. И одиночество. Они выражаются друг через друга так же, как это делают речь и мир.
[2.2] Молчание и одиночество для болтунов, чьи махинации и создают мир на потребу их интриганству, недопустимы, поскольку они «придают обыденным вещам красоту, выходящую за пределы выносимого»[23]. Молчание и одиночество – из-за них и из-за поиска их регулярности я на сороковом году жизни вернулся на лодку и в окрестности Бретани[24], вернулся к их двойной конечности, открытой для реальной бесконечности, покинув Париж и оставив за собой воображаемую бесконечность мирских возможностей.
[2.3] Покинув Париж, этот интенсивный очаг светскости[25], я удалился от мира. (Повернуться к миру спиной в самом расцвете лет – жест, казалось бы, внушающий уважение. Но в данном случае он не значит великого отказа, нет и речи о жертвовании карьерой, к примеру; мир, надо сказать, никогда не оказывал мне особо теплого приема[26]; не будучи жертвой чего бы то ни было, я всегда ощущал в нем себя неуютно, эксцессом, не на своем месте.)
[2.4] Удалившись в крайнюю точку себя, расположившись в отдалении от мира, разобравшись с привязанностями и аффективными недоразумениями, вялое продлевание которых граничит с малодушием, владея только лодкой и кипами книг, собранных на берегу[27], далеко, а затем рядом, в Бретани, я получил то, чего хотел: дни и дни, дни несчетные, но складывающиеся в годы, дни наедине с морем.
[2.5] Как вокруг меня, так и внутри смолк гул мира; от светскости нашлось противоядие.
Будучи наедине с морем, всецело сведенный к строгой конечности своего судна, сопровождаемой конечностью Бретани, где свет дрожит и заставляет дрожать, где дышится лучше, чем где бы то ни было, этой земли, которая вдохновляет на то, чтобы выдохнуть в море, лицом к заходящему солнцу и сильным западным ветрам, конечностью этого крайне-западного края, где проявляет себя величие Запада, единственного, но колоссального, хранящего в себе бесконечность своей меланхолии, я начал жить, щадя слова, вровень с вещами.
[2.6] Из «занятого в деятельности плавания под парусом с жилой опорой», говоря надменным языком Французской федерации парусного спорта[28], из опытного мореплавателя-энтузиаста, но ходящего в море лишь по каникулам, хватающегося за любую возможность обогащения морского curriculum vitae и накопления лет стажа (чтоб потом ими хвастаться, конечно), я превратился в просто-напросто моряка, в моряка субъективированного.
[2.7] «Я создал вокруг себя вакуум, – говорит капитан супертанкера Марко Сильвестри (в исполнении Венсана Линдона) в фильме Клер Дени Славные ублюдки. – Для этого и существует флот»[29].
О проекте
О подписке
Другие проекты