– Что это значит твоё «да или нет»? Если ты насчет того, что к нам собирается приехать комиссия с министерства, то я уже в курсе тех новостей… Так ведь мы рядом сидели на той планерке… Я же говорю всегда, что тебе не надо так выкладываться на работе. Дружище, если каждый раз будешь так переживать о своем, то когда-нибудь просто сломаешься, и тебя попросту не станет. Или всё же дело в ином? Зачем тебе такие условности и формулировки? И всё же у тебя уютно. Смотрю, ты хорошо устроился… Сидишь и подсматриваешь на свою красивую карту. Наверное, это расслабляет. Кстати, откуда он? В прошлый раз его ведь не было. Это я точно знаю, – после своих слов, он задумчиво посмотрел на него, желая дождаться от него ответа.

– Да, ты прав, тут уютно… Особенно, если ты не любишь солнце, свежий воздух и плесень… Этот, так называемый школьный атрибут, был моим подарком одному мальчику. Подарком, который был отклонен ими… В смысле ее мамой… В этом-то и  причина, что ты видишь меня таким сейчас. Никогда я не ощущал себя таким отвергнутым. Ничтожно отвергнутым…, – холодно ответил Мухит и опустил свою голову.

– А знаешь, каково это: ощутить себя в тот момент? – продолжил он и, медленно, подняв свою голову, уже посмотрел на него.

– То не плесень! Совсем видать сбили с толку тебя, что всюду уже мерещится плесень. Откуда ей взяться, если здание нашей больницы совсем новое. А стоит ли мне знать это? Как ты там говоришь? Вас самих, неврологов, надо лечить! И лечить прежде ваши головы! Не то сидите и пыль пускаете… Нужны ли мне эти ощущения? Не зацикливайся ты так на людях… Кто их знает: может они не хотели тебя расстраивать, но все вышло из-под контроля? Дружище,  почему же ты не стараешься видеть во всём позитива? Значит тебе надо обратно поговорить с ними… Тогда и вручишь им, ну скажем, позабытый оставленный их подарок. Или просто оставишь там его на видном месте, раз так тебе не терпится подарить его обратно им…  Если ты так сильно хочешь его передать, есть ведь и другие способы… Скажи им, что они…, – на мгновенье он застыл, не зная, как дальше реагировать.  Мухит, тем временем, изменившим в лице, встал и захотел что-то добавить свое:

– Ну да, точно. Как же я не додумался до этого? Его мать ведь точно могла забыть забрать этот глобус. А Канату он понравился сразу… Ну и все мы так порой поступаем, когда наша голова забита всякой ерундой… Спасибо друг. Извини, ну а ты по каким тут делам? А я и не спросил то тебя. Что-то важное у тебя ко мне?

– Возле тебя любой забудет про своё. Впрочем, я вспомнил… В моей машине что-то барахлит. Я бы хотел, чтобы ты  вечером глянул бы… Не нравится мне вся эта возня с машиной. То одно, то другое ломается… Ну что скажешь: получится  ли у тебя вырваться и найти время помочь другу? Да даже, коллеге… Заодно и поговорили бы у меня по душам. Пожалуйста, не тяни и дай мне свой ответ. Так что? Или мне так и стоять, дожидаясь твоего ответа? – задав свой вопрос и чуть огорчившись не последовавшему сразу от него ответа, он повернулся, и решил было покинуть его кабинет, но Мухит, вовремя придя в себя, его остановил.

– Извини меня. Немного задумался. Так бывает, когда вроде всё расставил по местам в задуманном деле, но некоторые детали, всё же, не дают твоему мозгу успокоиться. Да, конечно, я зайду вечером к тебе. Значит ты сегодня не на машине? Хочешь, я подвезу тебя? И, кстати, я, как невролог, должен тебя осмотреть. По поводу предполагаемых профессиональных заболеваний сотрудников в рамках проведения обязательных периодических медицинских осмотров. Так что, сбор анамнеза с уточнением условий труда, длительности профессионального стажа и жалоб…, – Мухит, после этих своих слов, не выдержав, приятно растянулся в улыбке и посмотрел, как он неотрывно продолжил смотреть на глобус на столе.

И когда, Мухит, не успев договорить свою фразу, остановился, Есет рассмеялся и ответил:

– Упаси бог! Нет, нет и нет! Этого никогда не случится, дружище. Чтобы ты меня рассмотрел под микроскопом? Ну и рассмешил ты меня, Мухит. Засиделись мы с тобой тут… И все же, знаешь, я рад, что вижу прежнего тебя. У меня к тебе просьба – не смей себя жалеть никогда! В этом мире всё преходяще. Все образуется! Мы, как никто, нужны своим близким и детям, которые смотрят на нас тут и верят, что мы их спасем. Я прав, Мухит? Вот не верю я, хоть убей меня, что его могли вот так просто  не взять… Что скажешь?

Задав ему в конце свой вопрос, он посмотрел на него и следом на глобус. На этих словах они вышли с его кабинета и направились к лестнице. Во дворе его поджидала супруга, которая, завидев своего коллегу Есета, мило с ним поздоровалась, следом начала расспрашивать его о делах на работе.

Теплая беседа скрашивала тяжелый рабочий день, и, может быть, именно поэтому, каждый из них хотел как можно скорее вернуться домой. Окунуться в знакомую, уютную обстановку, где не нужно было  подстраиваться под других людей и можно просто быть собой. Там ждала любимая чашка чая, давно отложенная на потом книга и тишина, словно она мягким пледом могла укутывать мысли, позволяя каждой из них расправить крылья. В этом уютном коконе времени не было спешки и суеты. Лишь покой, аромат жасмина в чае и шелест страниц той позабытой книги, которая знала, как утешать сознание лучше слов.

Позже вечером, вспомнив о просьбе Есета помочь с ремонтом машины, он поехал к нему и вернулся домой уже ближе к ночи.

Уже в постели, укутываясь в одеяло и проваливаясь в объятия сна, он захотел снова представить все случившееся за сегодня и тихо произнес:

– А знаешь, все-таки мне нравится, как устроена эта жизнь. Вся наша жизнь – это путь к своему счастью. Путь познания себя. Путь вопросов и ответов. Неужели, в этом и есть смысл жизни, Мереке?

– Дорогой, почему ты говоришь смыслами? На работе случилось что-то необычное? Ты всегда делал то, что тебе хотелось.

– Мне с этим всегда легко жилось. Потому всё, что я ни делаю, это для своего удовольствия. Пусть это немного прозвучит дико и странновато, но я называю это эгоизмом… В хорошем смысле…

– Да, ты такой, и я тебя очень понимаю. Знаешь, ты не хотел бы рассказать кое-что. Просто о своем… Мне нравится слушать тебя и незаметно засыпать.

– Рассказать тебе о том, как прошел мой день? Произошло столько всего за день. И выбрать оттуда что-то главное, дело не из простых… Сегодня я встречался с Канатом и его мамой. Мне кажется, что его посещение частных специализированных медицинских центров идет на пользу ему. Помнишь утром, я обронил одну фразу? Так я сегодня купил ему глобус. Да, это простой школьный атрибут. Но оказалось, что он совсем не такой! Он был так увлечен им, что казалось, как и в прошлый раз со щенком, я предугадал с подарком. Я могу ошибаться, но мне показалось, что она не хочет, чтобы я помогал ему… Я про его маму… Хотел бы быть рядом, помочь, как лечащий врач, с заботой и без лишнего давления. Значит она всё-таки прочувствовала: мое к нему отношение и заботу… Материнское сердце ведь не обманешь. А я, как дурак, рвался в бой, сметая все на своем пути… Она не приняла мою помощь. Не взяла ни деньги, ни тот  преподнесённый мальчику подарок. Я был разбит и раздавлен. Я почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. В тот момент я впервые всерьёз усомнился: а способен ли я быть полезным, поддерживать, быть рядом тогда, когда это действительно нужно? Я прочувствовал это – что такое раствориться в своих сомнениях…

– Она поймет всё. Успокойся, дорогой. Только надо дать ей время. Может, с нею что-то случилось. Может она и скрывает то, что объясняет её поведение. Я не уверена, но должна быть причина, объясняющее всё. Если мучают сомнения, то не тяни и сходи к ним. Заодно и поговоришь и с нею и с мальчиком. Кстати, мои родители сдали свои билеты на поезд, и поэтому, они не приедут к нам на днях. Они не сказали причину. Поэтому завтра я хочу поговорить с мамой и всё разузнать. Не хочу показывать им, что я сильно потревожилась из-за этого… Но всё же волнение не покидает меня.

– Мне кажется, что так и надо сделать тебе. Да, конечно, позвони и разузнай всё.

– Мы ведь говорили про мальчика… Продолжай, дорогой.

– Да, конечно… К тому же и Есет тоже советовал так поступить. Я насчет того мальчика… Я про то, что надо поехать к ним и оставить свой подарок на виду… Одним словом, надо поехать и тоже разузнать всё. Некоторые мои коллеги интересовались у меня насчет Паши. В нашем последнем разговоре он дал понять мне, что может приехать на днях к нам, в Кызылорду. Прозвучало это не напрямую, а вскользь… Есть такое ощущение, что своим внезапным появлением, он обязательно преподнесет мне какой-нибудь сюрприз. В этом плане, он – неисправимый ретроград, словно живущий в своём времени. Всегда на грани странного и обаятельного. В этот момент ты уже не понимаешь, что тебя больше пугает: его непредсказуемость или это обаяние, которое делает невозможным обижаться на него по-настоящему. Что после, сам того не замечая, становишься участником той драмы, сценарий которой он явно сочинил задолго до встречи с тобой. Ты согласна со мной, дорогая? – осторожно поинтересовался он, и заметил, что она уже крепко спала.

В комнате царила тишина. Только за окном шумел ветер, пробуя подчинить своей власти всё, что ещё цеплялось за лето: редкие листья, всё ещё держащиеся на ветвях, будто пытавшиеся сплести из ветра слышимые мольбы о пощаде.

– А если я ошибаюсь? А если сам Канат не хочет общения со мной? – едва слышно он направил свои вопросы темноте, но она, как всегда, не отозвалась. В этот момент, когда тело, уже не подчиняясь сознанию, хотело уйти в сладкую истому, он понял, что от него, прикрываясь пеленой ночи, пробовало ускользать что-то действительно важное. Это было не просто еле слышным шёпотом, теряющимся в шелесте травы, не просто брошенным в сторону взглядом… Он лихорадочно пытался вспомнить, что именно исчезает. В голове мелькали лица людей, обрывки фраз.

– Может это память, чувства или чьи-то глаза? Глаза… Красивые, полные тоски. Но чьи они? – словно молнией, вопросы его пронзили сознание и от этого он, напрягшись, встал и подошел к окну.

Ветер за окном уже стихал. Редкие листья, выдержавшие его шквальный натиск, теперь радостно покачивались, словно танцевали на своем месте. Природа вздыхала с облегчением, сбрасывая с себя напряжение прошедшей бури.

Он снова лёг, надеясь уснуть крепким сном, но ускользавшее и неуловимое, они вдруг стали вычерчиваться в пространстве, словно он или кто-то другой, пробовали неуверенными мазками, рисовать прекрасную картину. Картину, которая должна была бы радовать… Возможно, это была неясная догадка, что время для решения уже вышло. Или, что самое страшное, он утратил контроль над собой.

И в этот момент всё вокруг вдруг закружилось и тут же застыло. Окружающее пространство вокруг заставило его представить глаза мальчика. Глаза, полные изумления, детской растерянности и света. Но что-то ужаснуло его сильнее. Он вдруг узнал в них себя, не отражением в зрачках, а чем-то глубже. Миром, в котором всё казалось хрупким, почти сказочным. Его облик был тем, чего он хотел, и к чему он стремился!

И вдруг ему пришло осознание, что он осознал себя. Не словами, а вспышкой чувства, озарением сознания. Он понял лишь одно, что это внезапное чувство покоя и благодарности было подарком, спущенным свыше. В этой чистоте он увидел себя настоящего, не того, кем казался другим, не того, кем пытался быть, а самого себя – живого, уязвимого и доброго.

Мир вокруг уже не кружился. Все обретало смыслы, за которыми проблескивали едва заметные очертания, пусть и кривые, но такие родные сердцу линии… Линии позабытых, далеких горизонтов.

– Я сумел их познакомить. И это главное, что случилось за день, – сказал он себе, пытаясь улыбнуться… Но сил сопротивляться сну уже не было. Глаза медленно закрылись, и он, уже не сопротивляясь, погрузился со своей застывшей улыбкой в сладкий плен сна.

На следующее утро, когда в промежутках работы, он снова оказался наедине с собой в своём кабинете, он грустно взглянул на глобус, стоящий на верхней полке.

Австралия, окружённая водами, казалась ему особенно унылой. Еле заметные островки на голубом фоне, напомнили ему разбегающихся по кухне мелких насекомых. Вдруг он почувствовал странную брезгливость к самому себе, что он сумел превратить острова в настоящих, живых насекомых. Каждый раз, отгоняя навязчивые мысли с головы, он пришел к выводу, что ему надо перестроить свое отношение к нему. «Но почему именно Австралия?» – он, поймав себя на мысли, захотел самому себе же ответить. И вдруг его осенила мысль, после которой, осознав её до конца, он снова взгрустнул. «Потому что он также одинок, как и я». Эта мысль, не хотела уходить с головы, будто она была клеймом, прижженным изнутри. Мысль жгла и давала понять одну лишь истину – ты лишний! Как Австралия на глобусе, одинокая, оторванная от всех, бесполезная в бескрайнем океане. Он вздрогнул, что мысли его, будто были кем-то озвучены наяву. И в этот момент дёрнулась дверная ручка, и послышался чей-то голос:

– Его и тут нет…

– Сейчас…, – отозвался он, подправляя на себе халат.

– Надо же… При мне ведь ты никогда не закрывался в своем кабинете…, – снова незнакомый голос сыронизировал над собой, что вынужден был стоять за дверью и дожидаться его.

Через мгновение, когда дверь с легким щелчком была открыта, и в проеме появился тот самый человек, голос которого заставил немного его поначалу занервничать, будто на миг реальность треснула. Мужчина в строгом костюме стоял спокойно, почти безучастно, но в его взгляде было что-то настораживающее.

– Ну что? Значит, ты так встречаешь своих друзей? Ты всегда меня удивлял. И на этот раз, то же самое… Ничего нового! Ну, здравствуй тогда, – обратился к нему Паша и медленно протянул ему свою руку.

– С приездом, друг! Здравствуй, Паша! Извини, что пришлось тебе стоять возле закрытой двери. Ведь мог предупредить о своем приезде, но ты ведь тогда не будешь тем Пашей, которого я столько лет знаю? Как я по тебе соскучился. Проходи же, устраивайся, – сказав эти ему слова, он попытался заметить, как и насколько за время своего отъезда от них, он изменился.

– Но где же твой халат? – сделав смешное выражение, в желании заставить его улыбнуться, он задал снова ему вопрос и заулыбался.

– Нашел, что у меня спрашивать!? Ты точно неисправимый, Мухит. Да, я не взял внизу его… Я торопился увидеть его, а он, соизволите, мне же и правила устанавливает! Как ты, дружище? Как Мереке и Карлыгаш? – окинув взором его кабинет, задержав свой взгляд на стоявший поверх полок глобус, снова приятно растянувшись в улыбке, он приготовился выслушать Мухита.

– Паша, у меня все замечательно. Ты не представляешь, как ты мне нужен был. Мне надо столько всего рассказать… Это сколько времени прошло-то…А ты изменился. Поправился что-ли ты? Видать столичный воздух пришелся тебе по нраву. Как дома у тебя? Кстати, на сколько дней ты приехал к нам? – на последних словах, он немного вытянулся и застыл, дав уже ему возможность полностью выговориться.

– Говоришь, что нуждался во мне? Почему ты говоришь в прошедшем смысле? А сейчас, разве я тебе не нужен? Скорее, это я нуждался в тебе, Мухит. У меня тоже все замечательно. Работа – дом, дом – работа. Вот так мы и живем там. Мне ли тебе говорить,  когда ты и сам в курсе тех моментов… На то она и столица, что всё там вертится с такой силой, что не успеваешь даже оглянуться вокруг. Представляешь, даже времени нет просто где-то погулять по скверику или подышать, как ты говоришь, «свежим столичным воздухом». Как-то вот так… Ну, как на работе? Как продвигается она? Мне кажется, что тебе тоже пошел бы наш столичный воздух… Неужели, тебе неинтересно познакомиться с новыми интересными, как и ты, людьми-специалистами?

– Если бы всё было так просто. Ты ведь сам знаешь, как устроено всё здесь. Впрочем, не только здесь – везде примерно так. Увы, мы зависим от системы и редко можем принимать решения самостоятельно…

Он помолчал, затем с иронией добавил:

– Люди… Такие хрупкие, зависимые существа…

Паша кивнул и, слегка улыбнувшись, продолжил:

– А когда я думаю о нас, мне кажется, что слово «люди» – это слишком мало. Мы ведь выбрали служение обществу. Это не просто работа. Это способ жизни. Это, думаю, даже важнее, чем просто существовать ради себя. А помнишь, как мы с тобой засиживались вечерами у тебя или у меня, и о чем-то спорили, как угорелые? – он задал ему свой вопрос и, прищурившись, внимательно посмотрел на него.

– Мне бы не помнить о тех днях, Паша… Я искренне рад, что все пошло у тебя там хорошо, и ты нашел себя в том коллективе. Мы часто вспоминаем тебя. Мы – это твои бывшие коллеги. Касательно «людей», ты мне кажется, немного преувеличил. Но мы поговорим с тобой об этом позже. Какие планы у тебя на вечер? Ах, да, о чем это я спрашиваю… Ты где остановился, Паша? – вдруг настороженно всматриваясь на него, он задал ему свой вопрос и заметил, как тот грустно взглянул в окно и снова странно заулыбался ему.

– Как таковых планов на сегодня у меня нет. Есть только одно намерение – напроситься к тебе в гости. Или ты против? Если нет, то, как я тогда увижу Мереке и Карлыгаш? Конечно, я шучу. Я в городе в составе комиссии от Министерства здравоохранения. Ну, там проверки и прочее… Кстати, как тот мальчик, которого я с тобой знакомил? Его ведь тоже звали Канат… Помню, ты с придыханием рассказывал про его выдуманный мир. Кажется, он называл его Тида… Мне интересно: как он? Есть ли улучшения?

– Ты тоже скажешь… Тогда без вопросов и сразу отсюда ко мне домой! Договорились? Хотя ты прав, я до сих пор по-особому отношусь к нему. Ты знаешь, кого я в нем нашел, Паша? – он задал свой вопрос, и тот сразу обернулся к нему и холодно спросил:

– Кого?

– Себя. Было бы неправильно притворяться, что он для меня просто такой же пациент, как все остальные. Ты знаешь, что это не так. Да, у него всё хорошо… Пока что. Есть улучшения, и это меня радует.

– Это просто замечательно, дружище. Я рад за тебя и за него. Но тот рассказ… Он запал мне в душу. Как подросток с аутизмом может выстраивать в своём сознании такие сложные миры? Всё же у меня это не укладывается в голове.

– У мальчика синдром Аспергера. Ты удивлён и, наверное, хочешь уточнить? Да, это форма высокофункционального аутизма. Все это выявилось после многих тестов и заданий… Это его особенность – дар, спущенный свыше и который, если не направить его в нужное русло, может разрушить его полностью. Я знаю, что говорю, может бессвязно, но я стараюсь растолковать свою мысль. Эта мысль пришла мне в голову не сегодня и не вчера. Представляешь, мне заново пришлось вспомнить свои студенческие годы, когда я долгими часами засиживался над учебниками в библиотеке. Мне понадобилось время, чтобы изучить то, что называется специфической особенностью, отличающих его, как подростка с синдромом Аспергера, от других возрастных групп. В числе ключевых особенностей проявления данного синдрома у подростков, конечно, это социальные трудности, выраженные в заметном отставании социализации, интенсивные узкие интересы, сложность адаптации к различным изменениям или иначе, ригидность мышления и поведения. Ну и наконец, это эмоциональная нестабильность и развитие самосознания.

– Просто нет слов… Удивляюсь, как ты с запоминаешь все эти сложные термины. Причём, это выходит у тебя легко.

– А об нарушении в моторике и сенсорной чувствительности, о ней я и не буду говорить. Хотя, кому я это все говорю! Все это, в купе с ранним охватом диагностики и применением адаптивных методов коррекции, несомненно, могли бы сотворить чудо. Но, к сожалению, как говорится, мы имеем то, что имеем… Паша, не захваливай меня. Прошу. Ведь всё лежит на поверхности… Только вникни в проблему… Или ты не согласен?