– Ты неисправим, Демеу, – засмеялся Куаныш. – Любишь пошутить не вовремя. Какие мы тебе господа? Мы просто люди, скажем, любители природы. Не знаю, как другие, но я бы выехал сразу. Чай у тебя дома и за твоим дастарханом, думаю, лучше уже на обратном пути. Так это… Мы и в степи на лоне природы без проблем сможем устроить лагерь. Ну что, друзья, как решим?

Он оглянулся на всех. Остальные переглянулись, кто-то кивнул, кто-то лишь пожал плечами, но все, похоже, были согласны с ним. Шум короткого согласия пронёсся среди мужчин, и решение было принято.

– Тогда не теряем времени, – сказал папа, направляясь к машине. – Садимся. Там в степи день быстро уходит.

Скоро мы уже катили по пыльной просёлочной дороге. Зима ещё не вступила в свои права, но в воздухе уже чувствовалась её прохлада, а над горизонтом плавно стелился тонкий дым от далеких костров.

Я сидел в машине между дядей Бауыржаном и Рахманом, стараясь не мешать, но и не упускал ни слова из разговоров взрослых. Они говорили о работе, о каких-то экспедициях, вспоминали прежние поездки. Казалось, Рахман был не просто "коллегой" – в его голосе слышалась уверенность человека, который не впервые выезжает в места, куда не добраться просто так.

– Наш проводник – человек надёжный, – произнёс папа, поворачиваясь назад. – Знает местность, а главное, умеет читать следы зверей. Уверен, вы не пожалеете, если с ним познакомитесь. Без него мы не справимся.

– И далеко он живёт от места, куда мы направляемся? – спросил Рахман, поправляя очки и глядя вперёд.

– Это примерно три километра от его дома. Его юрта стоит у подножия холма. Мы там свернём и по извилистой колее поедем только прямо, – ответил Демеу.

Спустя двадцать минут дорога начала уходить вверх, и на горизонте показалась одинокая юрта. Рядом с юртой стоял человек – закутанный в тёмный чапан, с высоким посохом в руке. Он будто бы сливался с холмом, казался частью степного пейзажа, но всё же неуловимо выделялся – чем-то внутренним. Он не двигался. Стоял прямо, как страж или путник, выточенный из чёрного камня и поставленный здесь по чьей-то древней воле.

Даже издалека было видно, что он ждал. Но это было не просто терпеливое ожидание. Это было ожидание, в котором сплелись тревога и сосредоточенность, как будто он заранее знал, что приближающийся момент не простой. Его фигура словно звала, не двигаясь. Он стоял лицом к дороге, будто видел сквозь расстояние. Ветер чуть трепал полы его чапана, но сам он оставался недвижим, точно боясь рассеять то напряжённое чувство, что держало его в этой позе.

В машине на миг стало тише. Разговоры стихли сами собой, как это иногда бывает, когда в пространстве вдруг появляется что-то значимое, способное изменить привычный ход событий.

– Видите его? – вполголоса сказал папа, убавляя скорость.

– Стоит, словно корни пустил, – пробормотал Куаныш, вытянув шею вперёд. – Даже не шевельнётся совсем.

– Он весь, как натянутый лук, – добавил Бауыржан, – будто ждал нас не час, а всю жизнь. – Интересно, как люди в селениях относятся к фактору времени.

Рахман молчал прищурившись. Его взгляд был неподвижный и сосредоточенный. Через мгновение он тихо проговорил:

– И вправду любопытно, как здесь, в этих краях, люди живут со временем. Не гонятся за ним, не спорят, а просто идут рядом.

Его глаза вновь скользнули по фигуре проводника. По выражению лица было видно: он чувствовал то же, что и остальные, но вместе с тем – видел глубже, замечал то, что для других оставалось скрытым. Его пальцы слегка сжали колено. Не от страха, а от внутренней собранности, словно тело само подстраивалось под то напряжение, что повисло в воздухе.

– У этого человека отменный слух. Еще он хороший музыкант. Он прекрасно владеет казахскими музыкальными инструментами, – тихо сказал Демеу, – Он знал, что мы подъезжаем ещё до того, как мы показались на гребне горизонта.

Машина медленно подкатила ближе, и в какой-то момент мужчина у юрты слегка кивнул. Не шагнул, не махнул рукой, а просто едва заметно наклонил голову, словно подтверждая: «Я ждал именно вас». Нас встречал с виду моложавый парень. После коротких приветствий он пригласил гостей отведать угощений, приготовленных его женой, но гости вежливо отказались садиться за стол. Атмосфера предстоящей удачной охоты на фазанов ощущалась почти физически – плотной, звенящей. Может быть, именно поэтому, обмениваясь взглядами, мы то и дело тревожно посматривали вдаль.

Мы пересели на машину проводника. Старенький, но бодрый УАЗ-469 с открытым верхом стоял в стороне. После того, как в бензобак залили две канистры заранее припасённого топлива, мы со всеми вещами перебрались на него. Машина, несмотря на свой возраст, завелась с неожиданной лёгкостью. Папа заметил, что все мы в этот момент как будто синхронно выдохнули, сбрасывая с плеч тяжёлый груз беспокойства. Его слова были встречены теплой улыбкой. Никто не жаловался на тесноту. Казалось, что теперь всё внимание было сосредоточено на нашем проводнике по степи, которого звали Болат.

Я устроился в самом конце машины, усевшись прямо на запасное колесо. Отсюда, думал я, можно держать всех в поле зрения, будто я командир какого-то детского разведотряда. Моя фантазия, питаемая рассказами отца, разыгралась не на шутку. Я был уверен, что если вдруг начнётся что-то важное, я замечу это первым. Но, конечно, никому до моих мысленных игр тогда не было дела.

По пути Болат обернулся и предупредил, что нам могут повстречаться зайцы, поэтому стоит держать хотя бы одно ружьё наготове. Эти его слова вызвали в машине оживление: кто-то возбуждённо переспросил, кто-то засуетился, и в итоге мы даже остановились, чтобы один из охотников мог достать ружьё из багажника и держать его при себе.

Изредка папа и Болат переглядывались. Это происходило быстро, как будто они обменивались короткими, понятными только им фразами без слов. Я заметил, что у папы в такие моменты морщины у глаз чуть углублялись. Он, кажется, едва заметно улыбался. Мне тогда это показалось странным. Я пытался понять, что между ними происходит, новстряски мешали сосредоточиться.

Виляя по разбитой степной колее, мы ехали дальше, пока, наконец, не подъехали к небольшой воде. Это было то ли пересохшее озерцо, то ли просто ложбина, наполненная недавними дождями.

Здесь Болат сбросил скорость и, повернувшись к нам, сказал:

– Мы приехали. Машина будет стоять на виду. Дальше уже пешком.

Мы послушно начали выбираться из машины. Воздух стал тише и плотнее – казалось, сам степной простор затаил дыхание в ожидании. Где-то вдали раздавались редкие щелчки птиц, и всё вокруг застыло, как в предчувствии чего-то важного. Охота вот-вот должна была начаться.

Отцовский рюкзак почти не давил на плечи. Внутри была бутылка с водой и завернутые в пакет вещи, назначение которых теперь меня вовсе не интересовало. Мы осторожно пробирались через заросли камыша. Несколько раз слышался резкий взмах крыльев – вероятно, взлетали фазаны, но мне ни разу не удалось их увидеть.

Следуя за отцом, я замечал каждую мелочь. Он с особым вниманием и осторожностью проходил мимо зарослей тамариска, будто чувствовал, что за ними может скрываться дичь. Он двигался плавно, пригибался, осматривал местность взглядом, наполненным опытом и ожиданием. Я невольно старался подражать ему.

– Да что же это такое, в конце концов? – вдруг недовольно пробормотал он. – Ничего не понимаю.

На мгновение он остановился и посмотрел в сторону.

– Вот надо ж такому случиться, – продолжил он уже громче. – Впервые взял с собой сына на охоту – и тишина как назло.

Он сдержанно усмехнулся. Мне показалось, что за этой усмешкой скрывалась досада, смешанная с лёгкой попыткой оправдаться. В этот момент я вдруг почувствовал к нему что-то тёплое и щемящее, похожее на жалость.

– Ничего, пап, – негромко сказал я. – Всё равно хорошо. Мне нравится.

Его лицо осветилось неожиданной мягкостью. В этот миг он, казалось, забыл о фазанах, ветре, пустоте вокруг. Он посмотрел на меня как-то особенно и, не сказав ни слова, снова пошёл вперёд, осторожно ступая по сухой траве.

И вдруг – резкий всплеск. Слева из-под кустов вырвался фазан. Отец вскинул ружьё. Прозвучал выстрел – сухой и звонкий. Птица упала, описав в воздухе неровную дугу.

– Есть! – сказал он тихо, будто самому себе. Потом повернулся ко мне и, подмигнув, добавил: – Вот теперь по-настоящему началась охота.

Я улыбнулся. Степь снова замерла, но теперь она казалась не такой безмолвной. В её тишине слышался отголосок первого выстрела, первой удачи и, может быть, чего-то большего – начала общего пути.

Наши попытки найти подбитого фазана так и не увенчались успехом. Каждый куст был тщательно осмотрен. Только теперь мне стали попадаться многочисленные фазаньи следы, на которые я раньше не обращал внимания. Меня, можно сказать, обуревало сильное желание найти эту птицу, но она, словно скрытая невидимой волшебной вуалью степи, ускользала от нас. Я хотел заслужить одобрительную похвалу от папы. Но сама природа решила встать на защиту своей дикой дочери.

Ветер, до этого тихий и мягкий, начал подниматься, шурша сухими травами и путая направление следов. Следы становились всё более расплывчатыми, и сердце сжималось от тревоги. И вдруг в меня закралась мысль: неужели мы оставим её погибать в одиночестве?

Я чувствовал, как взгляд отца скользит по степи, оценивая местность. Пусть он молчал, но я знал, что он тоже не хотел сдаваться. Для него это была не просто охота, а урок – для меня, для нас обоих. Мы пошли дальше, почти не разговаривая, будто боялись спугнуть даже тишину, в которой, казалось, могла притаиться птица.

Вдруг на границе зрения мелькнуло что-то тёмное. Я вскинул руку, останавливая отца. Осторожно подошёл ближе, стараясь не наступать на сухие ветки. Там, под широким кустом полыни, с трудом заметный, сидел фазан. Его насторожённое тело, прижимающееся к земле, словно сливалось с землёй.

Наши взгляды встретились – короткий, молчаливый миг, в котором было всё: страх, гордость и жизнь. Я замер, не зная, что делать дальше. Папа подошёл сзади и положил руку мне на плечо.

– Нашёл, – тихо сказал он. – Молодец.

Эти слова были мне дороже любых наград. Папа аккуратно взял фазана живьём, осмотрел и, не причиняя боли, положил его в рюкзак, который тут же протянул мне.

– Кажется, дробь задела только крыло и ногу. Иначе мы бы его не нашли, хоть ищи тут целый день. Этот фазан славный. В таких случаях всегда обращай внимание на шпоры – по ним определяют возраст птицы. Запомни это, сынок.

Он немного помолчал, поправил ружьё на плече и бросил взгляд на горизонт.

– Всё же я чувствую, охота сегодня не заладится. Жигер, давай возвращаться к машине. Скоро обед, и нам не помешало бы подготовить что-нибудь поесть – и для себя, и для наших гостей. Ты слышал выстрелы, Жигер? Но звук был неглухой. Обычно глухой выстрел – это когда попал в цель. А звонкий – значит, мимо.

– Да, я слышал звуки выстрела, – ответил я, всё ещё чувствуя неловкость движения в рюкзаке: фазан шевелился, царапаясь лапами по ткани, как бы напоминая о себе.

Мы двинулись молча в сторону машины. Степь вокруг казалась теперь спокойной, почти притихшей. Солнце уже поднялось высоко, щедро заливая всё золотым светом. Тепло отцовской похвалы всё ещё не покидало меня. Оно согревало изнутри и делало каждый шаг лёгким. Когда мы подошли к машине, папа первым открыл багажник и начал доставать котелок и складную печку.

– Жигер, принеси ту канистру с водой. Нам надо с тобой разжечь костер. Поставим чайник кипятиться. Пока вернутся наши люди, как раз успеем. К тому времени и чайник вскипит. Под сиденьем пакеты с продуктами. Возьми картошку и почисти. А я соберу сухие ветки.

Я послушно пошёл к задней двери, но вдруг остановился. В рюкзаке фазан снова зашевелился, и я ощутил в груди странную тяжесть. Не физическую, а другую, внутреннюю. Похожую на ту, что бывает перед важным выбором.

– Пап, а что с ним будет потом? Мы же не отпустим его, да? – спросил я тихо, почти шёпотом.

Папа поднял взгляд. Несколько секунд он молчал, будто перебирая в уме не слова, а мысли.

– Сынок, это наш трофей. Даже если мы его выпустим на волю, фазан раненый, ведь и в степи он уже не выживет. Рана она всё равно даст эффект. Тогда он станет лёгкой добычей для лисы или шакала. Может, и степной кот его возьмёт. Мне однажды довелось увидеть такого. Правда, не здесь, в других краях. Он был похож на рысь, которую по телевизору показывали, только меньше и проворнее. Красивый и опасный зверь. Поэтому существует мнение, что подстреленную дичь нужно добирать, а не оставлять умирать в мучениях. Все охотники так и поступают. Значит, мы тоже так поступим.

Он помолчал, посмотрел на горизонт, словно хотел убедиться, что степь его слышит.

– Я оставил его живым лишь затем, чтобы показать друзьям. А потом… Потом мы сделаем всё, чтобы он не мучился. Это ведь не просто дичь, Жигер. Это часть круга. Кто-то охотится, кто-то становится жертвой. Так устроен мир. В нём нет зла и добра. Это и есть жизнь.

Я кивнул. Эти слова врезались глубже, чем я ожидал. И впервые за день мне стало ясно: охота – это не только выстрелы и трофеи. Это уважение. И ответственность.

Мы начали готовить лапшу. Походную лапшу, как позже папа назвал её. Я резал картошку, папа жарил мясо в казане, добавляя специи, которые всегда хранились у него в отдельной сумке – в маленькой жестяной банке с крышкой на резьбе. Ветер гнал по степи запах обжаренного лука и мясного жира. В стороне лежали мелко нарубленные кусочки перца и чеснока, дожидаясь своей очереди.Даже фазан в рюкзаке затих.

– Слышишь? – вдруг сказал папа, резко приподняв голову.

Я прислушался. Издалека доносились голоса, шаги, а затем и знакомый голос дяди Куаныша. Они возвращались. Кто-то смеялся, кто-то громко переговаривался. Видимо, их охота прошла по-другому.

Через пару минут из-за пригорка показались силуэты. Дядя Бауыржан шёл впереди. Следом, Куаныш и Рахман. Последний крутил в руках гильзу и что-то оживлённо рассказывал.

– О! Вот и лапша почти готова! – воскликнул папа, как они подошли ближе. – Ну что, проголодались, охотники? А где наш проводник-то? Где вы все его оставили?

– Он просил нас возвращаться к машине, а сам, уткнувшись в землю, словно собака-ищейка, выискивал чьи-то следы на противоположном берегу этого водоёма. Откуда вообще он здесь взялся? Прямо какая-то чертовщина. Наверное, что-то всё же своё искомое увидел там, – ответил на слова моего папы дядя Рахман и немного улыбнулся, подсаживаясь к своим друзьям.

– Ну вот, наш проводник и сам показался, – выпрямившись во весь рост, он через пару секунд посмотрел в сторону, откуда показался тёмный силуэт.

– Совсем я вижу, настроения у вас нет. Я ведь слышал выстрел. Что не так пошло у вас?

– Какая это охота? Разве так должно быть? Скорее всего, думаю, здешние места не богаты дичью. А может быть, как говорится, сегодня «нелётная погода». Так бывает порой.

– А что тут такого? Тоже мне скажешь. Так в этом-то и суть, что надо ходить и выслеживать дичь. Видать, вы ходили и болтали между собой. А дичь, какая бы она ни была, любит тишину. Вот и получается, что они разбежались от вас до того, как вы смогли приблизиться на расстояние выстрела. Мы вот с сыном фазана подбили. Красивый такой. Точно не этого года выводок

– Поздравляю тогда. Поучи еще меня охоте. Бывалого охотника. Я же говорю, что может дело в погоде. Уже с утра чувствовалось, что тут дело не заладится. Что за проводник он, раз привёл нас всех в непонятное место. Хотя и вода есть рядом. Непонятно, куда вся дичь подевалась.

Папа кивнул ему головой и жестом пригласил всех к импровизированному столу, расстеленному прямо на коврике из старого одеяла. Казан с ароматным бульоном уже весело кипел. Я подкинул пару веточек в огонь и глянул на отца. Он посмотрел на меня в ответ, и в его взгляде я увидел тихую гордость.

Так степь наполнилась не звуками выстрелов, а запахом еды, смехом друзей и чувством, что этот день мы всё-таки прожили правильно.

Мы расселись тесным кругом у старого одеяла, превращённого наспех в походный стол. В центре весело булькал казан с лапшой, источая тёплый, мясной дух, от которого у каждого сразу разыгралось в желудке. Кто-то достал из рюкзака разложенные в тряпичном мешочке лепёшки, кто-то – плоскую флягу с крепким чаем, прижатым пахучими травами. На капоте машины аккуратно лежал трофей – куропатки, уже ощипанные и завёрнутые в марлю.

– Бауыржан, да если бы не я, ты бы вообще и не вспомнил про фотоаппарат! – с лёгкой улыбкой сказал Рахман. – Ты же сам говорил, что взял его. Так зачем тогда тащил, если снимать не собираешься? Потом будет что вспомнить! Или я не прав? – он сначала посмотрел на Бауыржана, потом перевёл взгляд на остальных, будто втягивая всех в разговор, и неожиданно умолк.

– Если честно, я сейчас вымотался – столько идти пришлось, – отозвался Бауыржан, устало махнув рукой. – К тому же, я далеко убрал фотоаппарат. Может, позже поснимаю вас всех? А пока давайте просто спокойно поедим. И вздремнуть было бы неплохо.

После этих слов все дружно рассмеялись и начали устраиваться удобнее за импровизированным столом. Папа неспешно разливал по пиалам горячий бульон, а Куаныш, подвинувшись ближе к огню, ловко нарезал сухую колбасу на тонкие ломтики. От неё тут же потянуло ароматом специй и копчёной говядины. На коврике воцарилась та особая, домашняя тишина. Когда каждый чем-то занят, но в воздухе уже витает предвкушение хорошего разговора.

– Ну и денёк, – вздохнул Рахман, потирая руки и поглядывая в сторону охотничьих трофеев. – Как будто немало прошли. А результат? Совсем ничего.

– Да уж, – подхватил Куаныш с лёгкой усмешкой. – Зато хоть степным воздухом подышали. Есть чем себя утешить. А то совсем уж зря по этим кошарам бродили.

– Всё потому, что без собаки, – не сдержался дядя Бауыржан, вытирая руки об штанину. – Вот что я вам скажу: охота без собаки, как рыбалка без удочки. Ходи-броди, а толку, считай, что нет.

Он говорил спокойно, не с упрёком, но с той твёрдостью, которая бывает у человека, пережившего не одну подобную вылазку.

– Да, помню, у моего одного друга был курцхаар, – задумчиво протянул папа, разливая чай. – Собака была чрезвычайно умной. Стоило только шаг сделать в сторону, она уже чует, уже ведёт. Правда, очень мерзла. Не для нашего она климата. А у нас что? Пока сами не наткнёмся, никто ведь и не найдёт эту дичь.

– И ещё бы! Так эту породу и создавали для тёплой погоды, – кивнул Рахман. – Сегодня вон какой морозный день. А проводник наш что-то выискивает, землю нюхает, будто сам себе собака. А был бы у нас четвероногий помощник, может, и повезло бы больше.

Все переглянулись. В этих взглядах не было обвинений, только лёгкая досада, та самая, что появляется, когда чувствуешь: чуть-чуть бы иначе и всё сложилось бы по-другому.

– Ладно, – улыбнулся Куаныш, – охота охотой, но аппетит по расписанию. То ли пропотели от ходьбы. Скажу вам честно, этот мороз, он чуть ли не до костей пробирается. Давайте уж поедим сначала, а там и догоним удачу. День ещё не закончился.

Папа в знак согласия поднял свою пиалу с чаем:

– За то, что мы здесь. За то, что вместе. И за то, чтобы в следующий раз мы пришли сюда не только за дичью, но и с хорошей собакой.

Все засмеялись, разом кивнули и, как по команде, начали есть. А над степью снова растекались запахи горячего бульона, травяного чая и то неуловимое чувство, что, несмотря ни на что, всё ещё впереди.

– Болат, а ты чего молчишь? Сегодня ты совсем какой-то сам не свой. Друзья говорят, что ходил и высматривал по земле. Дружище, что случилось? – вдруг нарушил общее веселье мой папа, обращаясь к своему старому другу.

Наступила тишина. Все взгляды обратились к проводнику, и даже весёлое потрескивание костра будто стихло, почувствовав напряжение в воздухе. Болат, молча глядевший в сторону горизонта, медленно повернулся к остальным. Его лицо было сосредоточенным, а взгляд – беспокойным.