С тех пор я понимаю социальную аморфность россиян: какие, к черту, пикеты, какие митинги, когда девять из десяти тащат на себе сто пудов своих забот плюс кредит за холодильник.
Это мне только что в голову пришло или кто-то до меня додумался, что Владимир Григорьевич похож на кота Леопольда?
Незлобливый человек – действительная редкость в литературных ландшафтах, где каждый третий уверен, что «на твоем месте должен был быть я».
У него отличная литературная реакция: он быстро читает, быстро схватывает, строит – вроде бы на скорую руку – новые литературные иерархии. Но спустя годы и даже десятилетия вдруг выясняется, что писательские (или поэтические) «ряды», которые так любит перечислять Бондаренко,
то радостная речь, где неизменная доброжелательность замешана с готовностью в любую секунду жестко отстоять свою точку зрения, встать в полный рост за друзей и русское слово…
Притом как ни вспомню Бондаренко – он всегда с улыбкой. Сто раз мы, может быть, встречались, и всякий раз я видел его таким: вроде неброско, но вместе с тем не без изящества одетый, быстрый взгляд, быстрая, чуть захлебывающаяся, но какая-
критика Бондаренко привлекательна для меня не в силу собственно литературных ее достоинств, порой спорных. Тут другое: он замечательный популяризатор и классификатор русской литературы.