Глава 2.

Косточка

В то лето черешня в саду у бабки Мауриньё уродилась на славу. Герам видел её каждый день, когда ходил к ручью: тёмно-бордовые, почти чёрные ягоды свисали с веток тяжёлыми гроздьями, касались плетня, перевешивались через него. Они пахли даже на расстоянии — густо, сладко, обещанием лета. Этот запах просачивался сквозь щели в заборе, смешивался с утренней прохладой и висел над дорогой, дразня.

Бабку Мауриньё в селе боялись. Говорили, у неё глаз тяжёлый, язык — как серп, а сама она помнит времена, которых никто уже не помнит. Дети обходили её дом по большой дуге, взрослые крестились, проходя мимо. Гераму же до этого не было дела. Для него существовала только черешня.

Утром мать возилась с тестом — откидывала его мокрыми руками, складывала, снова откидывала, и каждый удар о доску отдавался в доме глухим, сытым звуком. За окном орал петух, где-то за огородом скрипел колодец — соседка тащила ведро.

Герам чистил картошку, сидя на лавке, кожура лентами падала в миску, и он смотрел не на нож, а на окно, за которым виднелась верхушка бабкиного сада.

— Не ходи туда, — сказала мать, не оборачиваясь. — Знаю, о чём думаешь.

— Я не думаю.

— Думаешь. У неё сад не для чужих.

— А она мне не чужая.

Мать обернулась. На её лице мелькнуло что-то — не гнев, скорее усталость пополам с тревогой.

После того, что случилось с миской, она боялась за него иначе — не так, как боятся за ребёнка, который может разбить коленку. Так, как боятся за того, кто носит в себе огонь и ещё не знает, что огонь может не только греть.

— Она ни для кого не свой, Герам. У неё своя жизнь. Не лезь.

Он кивнул, дочистил картошку, вытер нож о штаны. А через час, когда мать ушла к колодцу, выскользнул за калитку.

Плетень у бабкиного сада был старый, кое-где подгнивший. Герам знал в нём дыру, прикрытую лопухами, — проходил там прошлым летом, когда ягоды были такими же спелыми. Он прижался к земле, просунул голову, потом плечи, потом весь, обдирая локти о сучья. Сердце колотилось где-то в горле.

Внутри сад казался запущенным и густым. Трава доходила до колен, кусты смородины разрослись, переплелись, загородив дорожки. Яблони стояли старые, корявые, с наростами на стволах, как старческие руки. Пахло здесь не только черешней — прелыми листьями, сушёной мятой, чем-то ещё, кисловатым и острым, от чего щипало в носу.

Герам пробирался к дереву, которое помнил с прошлого года, — оно росло у самого плетня, ветки его нависали над дорогой, и с них можно было рвать, почти не залезая. Ягоды висели низко, чёрные на просвет. Он схватил горсть, отправил в рот, и сок брызнул, тёплый, липкий, растёкся по подбородку. Косточки он выплёвывал в крапиву — там они будут лежать до следующей весны, а может, и прорастут новыми деревьями.

Он ел жадно, быстро, не разбирая вкуса, пока живот не начал ныть от сладости.

Одна ягода — самая мелкая, скользкая — проскочила мимо зубов, не разжёванная, и скользнула по языку куда-то вглубь, в горло, и пропала.

Герам замер. Горло сжалось. Он попытался кашлянуть — вышло сипло, с присвистом. Стукнул себя кулаком в грудь — бесполезно. Косточка застряла где-то глубоко, царапала изнутри, и каждый вдох давался с трудом, будто в груди захлопнулась дверца и ключ остался с той стороны.

Мир поплыл. В ушах зашумело, перед глазами замелькали чёрные точки. Он вывалился из-под плетня обратно на улицу, хватая воздух ртом, из которого не вылетало ни звука. Ноги подкосились, он упал на колени, ободрав ладони о гравий. Лицо горело, кожа стала горячей, а губы — холодными.

— Ма-а-а… — выдохнул он, но крик не получился. Только хрип. Страшный, умирающий хрип.

Он побежал. Не помнил, как. Ноги несли сами, мимо чужих домов, мимо колодца, мимо бабы Зои, которая что-то крикнула ему вслед. Он влетел в дом, налетел на стол, уронил миску с картошкой.

Мать глянула на него и всё поняла без слов. Лицо у неё вмиг стало таким же белым, как у него.

— Герам! — она схватила его за плечи, заглянула в глаза. — Герам, дыши!

Он мотал головой, хватал ртом воздух, но лёгкие не слушались. В груди что-то заклинило, и каждый вдох выходил короче предыдущего. Он видел, как мать трясёт его, что-то кричит, но слова не доходили — только шум, гул, и всё темнело по краям.

А потом на пороге выросла бабка Мауриньё.

То ли мимо шла, то ли по воду, то ли услышала шум — Герам так и не узнал. Она вошла, толкнув дверь плечом, и сразу к нему. От неё пахло луком, сушёной мятой и ещё чем-то острым, горьким — этот запах потом ещё долго мерещился ему по ночам.

— Держи его! — рявкнула она, и мать, не думая, подчинилась.

Герам оказался перегнутым через колено, вниз головой, беспомощный, как тряпичная кукла. Бабка принялась колотить его по спине тяжёлой, сухой ладонью.

Раз. Другой. Третий. Больно. Очень больно. Каждый удар отдавался в груди, в рёбрах, в позвоночнике, и Герам чувствовал, как косточка поднимается, царапая горло изнутри, но не вылетает.

Он бился, пытался вырваться, но они держали мёртвой хваткой. Ему казалось, что его душат. Что эти две женщины — его мать и страшная чужая бабка — хотят сделать ему ещё хуже. Что это наказание за то, что лазил в чужой сад.

Перед глазами всё поплыло, потом потемнело. Он перестал чувствовать руки, потом ноги. Только слышал, как мать кричит — далеко, сквозь толщу воды, — и как бабка кряхтит, и как что-то хрустит в груди.

Удар. Ещё удар. Воздух со свистом ворвался в лёгкие, и Герам закашлялся, согнувшись пополам, выплёвывая слюну, желчь, что-то ещё.

Косточка вылетела вместе с кашлем, маленькая, тёмная, ничем не примечательная, и покатилась по грязному полу, оставляя за собой мокрый след.

Он дышал.

Жадно, глубоко, со всхлипом, и слёзы текли по щекам, и он не мог их остановить.

А потом он заорал.

Он орал так, как не орал никогда в жизни. Всю боль, весь страх, всю унизительную беспомощность он выплеснул в крике, который разорвал тишину дома и, наверное, долетел до самого Храма. Он бил ногами по полу, молотил кулаками по доскам, и мать не могла его унять — только прижимала к себе, а он вырывался, отталкивал её, кричал.

— НЕНАВИЖУ! — орал он, задыхаясь, размазывая по лицу слёзы и сопли. — ОБЕИХ НЕНАВИЖУ! ТЫ ЗЛАЯ! — ткнул он пальцем в мать. — И ТЫ ЗЛАЯ! — выкрикнул он бабке Мауриньё, которая, тяжело дыша, выпрямилась и вытерла пот со лба.

Мать застыла, опустив глаза. А бабка… бабка не ответила. Не наорала в ответ, не выгнала его, не прокляла. Она только посмотрела на него долгим, странным взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, отчего крик застрял у Герама в горле во второй раз за этот день.

Потом она развернулась и вышла. Молча.

В ту ночь Герам не мог уснуть.

Он лежал на своей лежанке, смотрел в тёмный потолок и чувствовал, как где-то в груди, под рёбрами, ворочается что-то тяжёлое и горячее. Сначала он думал — стыд. За то, что лазил в чужой сад. За то, что накричал на мать. За то, что обозвал злой ту, которая спасла ему жизнь.

Но потом, когда дом затих и мать перестала ходить по кухне, он услышал другое.

Сначала ему показалось — ветер. Но ветер в это время года не завывает: он ласкает листву, шепчется с травами, спит в щелях ставен. Этот звук был иным. Он шёл не снаружи — изнутри. Из того самого места, где час назад стояла бабка Мауриньё и смотрела на него странным, долгим взглядом.

Герам сел на постели, прислушался. И вдруг понял: он слышит не звук. Он слышит тоску.

Она вползала в него, как змея, холодная и скользкая, сворачивалась под рёбрами, давила на лёгкие. Он попытался вдохнуть — грудь сжалась, не пуская воздух. Горло перехватило. Он судорожно вцепился в одеяло, и в тот же миг его вырвало — прямо на пол, жёлчью и кислой слюной. Мать вскочила, подбежала, но он оттолкнул её, не в силах объяснить, что это не его, не его.

— Не подходи, — прохрипел он. — Это не я. Это она. Это она болит.

Мать замерла на месте, глядя на него широко раскрытыми глазами.

А тоска всё лезла и лезла. Она была похожа на ту, от миски, но в тысячу раз сильнее. Это был не крик разлуки — это был крик существа, которое помнило всё. Помнило, как его боялись, обходили стороной, крестились за спиной. Помнило годы одиночества в доме, где никогда не пахло хлебом — потому что не для кого было печь. Помнило каждый камень, брошенный в окно, каждое «ведьма», сказанное шёпотом, каждую детскую руку, отдёрнутую от её ладони.

И сегодня, когда этот мальчишка, которого она вытащила из горла смерти, назвал её злой. Эта тоска, которую она носила в себе всю жизнь, вдруг обрела голос.

Герам сжался в комок, обхватив колени руками. Его трясло. Зубы стучали, по спине катился холодный пот, и он никак не мог согреться, потому что эта тоска была ледяной.

Она вмерзала в него, впивалась, не хотела уходить.

А потом тоска изменилась. Она перестала быть просто болью — она стала памятью. Памятью о каждом лице, которое отворачивалось от бабки Мауры. О каждом шёпоте за спиной. О каждом камне, брошенном в её окно.

И вместе с этой памятью в Герама хлынула ярость.

Чужая. Страшная. Праведная.

Он увидел лица. Не размытые тени, а конкретные лица. Вот мельник, который три года назад сказал, что у Мауры «дурной глаз». Вот его жена, которая плюнула через левое плечо, когда бабка проходила мимо. Вот деревенские дети, которые дразнили её и разбегались с визгом.

Герам знал их всех. Он вырос с ними. Играл с их детьми. Ел их хлеб.

А теперь он хотел, чтобы они замолчали. Навсегда.

Это желание было не его — оно пришло вместе с тоской, вползло в него, как яд, и растеклось по жилам. Но Герам не мог отделить себя от него. Оно было слишком сильным, слишком… справедливым.

Разве не заслужили они наказания? Разве не заслужили они почувствовать ту же боль, что чувствовала она?

Он представил, как выходит на улицу. Как поднимает руку — и его дар, тот самый свет, которым он собирал миску, превращается в оружие. Он мог бы заставить их онеметь. Мог бы сделать так, чтобы они забыли имена своих детей. Мог бы…

Мог бы приказать.

Это слово вспыхнуло в сознании, как искра. И тут же перед глазами встала мать — её лицо в тот миг, когда он собирал миску. Её ужас перед тем, что на секунду промелькнуло в его взгляде.

«Если ты хоть раз прикажешь — ты станешь Владыкой».

Герам замер. Ярость всё ещё кипела в нём, но теперь он смотрел на неё со стороны. Не как на свою — как на чужую. Как на болезнь, которую он подхватил.

— Это не моё, — прошептал он. — Это её боль. Её обида.

Её право на ненависть.

Не моё.