Конечно же, он ни в чём не подозревал свою Настю. А следил, скорее, от желания быть с ней даже тогда, когда физически у него не было никакой возможности находиться рядом. И ещё, чтобы быть уверенным, что с самым близким в его жизни человеком всё в порядке. Так было спокойней.

Кто упрекнёт ангела-хранителя в том, что он незримо и неотступно всюду следует за предназначенным ему человеком?

Он смотрел на красную стрелку-треугольник, а видел её фигуру, лицо, взгляд, улыбку. Он разговаривал с ней, делился настроением (как правило, жаловался на скуку: «У нас тут всё по-прежнему, Стаська, тихо, как в заброшенной пещере»), в тысячный раз признавался в любви.

Она, конечно же, ничего не знала. И не только потому, что всякий, кто работает с ГЛОСИМ, подписывает бумагу о неразглашении как подробностей своей деятельности, так и чужой личной информации. Просто он не хотел лишать её чувства внутренней свободы, которое непременно было бы ущемлено, расскажи он ей обо всём.

Так он себя убеждал.

Да и чего ещё делать на дежурстве, если всё за тебя делает Система? Протирать штаны, пить бесконечный чай и смотреть, как милый сердцу человек в виде красного треугольника-стрелки «плавает» по спутниковой карте района. Как крохотная рыбка в огромном аквариуме.

День за днём – одно и то же, словно муха, застывшая в смоле времени. Без надежд на какие-либо перемены к лучшему. Серо, буднично, до оскомины привычно. Не для этого он пять лет проучился в Академии. Но всё было перечёркнуто одной ошибкой.

Иногда раздавался звонок дежурного телефона и его просили локализовать местоположение какого-нибудь гражданина или «бинта» или откопать в базе данных какие-нибудь уточняющие сведения по «объекту». Он локализовывал, уточнял, передавал информацию и снова переключал «мапу» на отслеживание жены.

Дни эти, как совершенно одинаковые бусины, нанизывались на суровую нитку его, Сомова, жизни. Или, правильней будет сказать, той её части, которая относилась к работе. Дома всё менялось. Там была Настя. Не красный треугольник на тусклой, как застиранная тряпка, серо-зелёной карте города, а живая тёплая любимая женщина. Каждая минута, проведённая с ней, наполняла его жизнь смыслом, и он ловил эти драгоценные капли времени с жадностью скупца, которому всегда мало.

Сейчас же, находясь в мониторинговой, он мог только следить.

Он знал, что сегодня рыбка-Настя уже побывала в магазине на Большой Пороховской и в парикмахерской на проспекте Юнкеров. У Насти был выходной, и свой свободный день она посвятила подготовке к Особому Вечеру – пятой годовщине их свадьбы.

Уже сегодня!

Утром она предупредила, что после обеда собирается заскочить к подруге «просто поболтать». И, уткнувшись ему в плечо, промурлыкала, что наденет новое платье, которое он купил ей на днях специально к годовщине. Купил задорого, по знакомству, в магазине, где отовариваться могут только «светлые». Очень хорошее платье. И ей оно несказанно шло. Женщины любят хвастаться друг перед другом обновками. Он был не против – пусть надевает.

У неё тоже был для него подарок – «самый лучший на свете». Она намекнула об этом за завтраком.

Сомов улыбнулся, вспоминая их неспешную утреннюю беседу.

Подарки Настя делать не умела. Например, на его тридцатипятилетие она подарила ему безумно дорогую коллекционную статуэтку «жиру» – «Три Владимира». Теперь три великих правителя России, изменивших (каждый в своё время) страну до неузнаваемости, пылились на самой верхней книжной полке, с высоты оглядывая своими оловянными глазами их комнату, в которой никогда ничего не менялось.

Поручик смотрел в монитор и улыбался, предвкушая сегодняшний вечер. Особый вечер. Особый не только по причине годовщины, а ещё и потому, что именно сегодня они решили «дать старт новой жизни». Они давно к этому шли, обсуждали, делились страхами и сомнениями и вот решились…

Стрелка-Настя ожила и поплыла над тёмно-серой полоской улицы. Скорость перемещения маркера говорила о том, что она взяла машину.

Сомов отставил в сторону опустевшую кружку, залез в базу данных и выудил оттуда личный идентификационный номер Алёны Дашковой – Настиной подруги. Быстро вогнал его в контрольную строку, и через несколько секунд Система вывела маркер Алёны на монитор.

Едва взглянув на карту, он насторожился.

Алёна Захаровна Дашкова находилась в Выборге. Судя по адресу, она гостила там у своих родителей. А это означало, что его жена никак не могла сегодня заскочить к ней «просто поболтать».

Сомов вернул на монитор маркер Насти. «Рыбка» уверенно продолжала двигаться к выезду на шоссе Патриотов. Знала ли Настя о том, что Алёна сейчас не в Питере? Ведь они как-то должны были заранее договориться или хотя бы созвониться перед самой встречей? Или Настя решила нагрянуть к подруге неожиданно? Впрочем, это было на неё похоже. Сомов мог бы избавить её от напрасной поездки одним звонком. Но тогда пришлось бы рассказывать и о том, каким образом он узнал, что Алёны нет в городе, чего он делать совершенно не собирался. Предоставив жене возможность выяснить всё самой, поручик отправился к кулеру-самовару за новой порцией чая.

Вернувшись на своё рабочее место, он продолжил наблюдать, как крохотная стрелка перемещается по спутниковой карте.

Вот красный маркер, проследовав по шоссе Патриотов, выскользнул на набережную Николая Второго и направился в сторону Финляндского вокзала. Сомов сделал шумный глоток и замер. Алёна Дашкова жила возле метро «Колчаковская», а Настя в своём новом коктейльном платье, которое ей так несказанно шло, ехала совсем в другую сторону.

Крепко сжимая обжигающую кружку, Сомов смотрел в монитор, но ничего уже не видел. Все мысли словно вывернулись наизнанку, и теперь его застывший взгляд был обращён туда, где начало закипать что-то очень нехорошее, тёмное, злое.

Ревность?

Раньше с ним такого не случалось. И это новое чувство настолько его ошеломило, что когда он пришёл в себя и вновь посмотрел в «мапу» осмысленно, красная стрелка уже миновала Арсенальную набережную, оставив позади Литейный мост.

Его подмывало тут же позвонить ей и всё выяснить. Но он колебался. Боялся сделать тот последний шаг, после которого их отношения уже не будут прежними. Разве что обставить всё, как обычный повседневный созвон. Сказать, что соскучился. Спросить о чём-то незначительном. И постараться уже по ходу разговора что-то выяснить. Но он так и не решился набрать её номер. В конце концов, успокаивал себя Сомов, может быть, она уже знает, что Алёна в Выборге, и поэтому вместо назначенных посиделок отправилась по каким-то другим делам. «По каким-то другим» – не значит к кому-то другому.

Ему стало стыдно за свои подозрения. Пусть и мимолётные, как вспышка. Но эта вспышка осветила в нём то, чего он видеть не хотел.

Многим людям свойственно придерживаться определённого, сотворённого ими самими же образа себя. Этот придуманный «я» прекрасно уживается с «я» реальным до тех пор, пока они друг другу соответствуют. Но как только реальность перестаёт вписываться в идеальный сценарий, возникает внутренний дискомфорт. Очень неприятное чувство, от которого есть два способа избавления. Первый – это принять новую грань себя и аккуратно вписать её в «сценарий». Даже если эта новая грань не блещет добродетелью. Либо – не замечать. Сделать вид, что этот выбившийся за положенные границы отросток – нечто чужеродное, ошибочно-случайное, как фальшивая нота в стройном звучании оркестра. И забыть, а оркестр пусть играет дальше.

Сомов выбрал второй путь, посчитав, что эта чёрная молния ревности лишь побочный результат накопившейся усталости, которая в свою очередь была вызвана неудовлетворённостью работой. В конце концов, его нынешняя должность оператора ГЛОСИМ была довольно далека от образа героического солдата «на передовой в борьбе с коварным злом».

Он попытался расслабиться и привычно откинулся на спинку стула. Привычно отпил чай. С трудом, но вылепил на лице привычную маску отрешённости. Но тревога не отпускала.

А стрелка-маркер, между тем, миновала Пироговскую набережную, затем Сталинскую и Ушаковскую, развернулась на Приморском проспекте и остановилась на въезде на 3-й Елагин мост, который вёл в элитный частный посёлок «Елагин остров», утопающий в зелени бывшего ЦПКиО. В посёлке проживали исключительно «золотые», въезд сюда для всех прочих категорий граждан был совершенно невозможен. Но для того чтобы встретиться с кем-то из обитателей этого посёлка, на остров въезжать не обязательно.

И вновь ревность хищно царапнула своим холодным обсидиановым когтем. Не сильно, не глубоко, но достаточно для того, чтобы решение было принято.

Сомов полез во внутренний карман за телефоном.

Неожиданно изображение моргнуло и сменилось. Система автоматически переключилась на участок Южного Приладожья – сектор ответственности Сомова. По экрану поползли красные строчки. И тут же в помещении раздалась резкая трель тревоги.

– Да чтоб тебя! – заскрежетал зубами поручик, откладывая телефон.

На втором мониторе выскочило информационное окно: «Разрыв контура! Белый. Время разрыва: 17:32. Ярослав Алексеевич Ладов. 21 год… Биографическая справка…»

С экрана информера на Сомова смотрел большеглазый взлохмаченный парень. А в ячейку уже заглядывал начальник смены майор Карпенко.

– Белай ушмыгнуть ряшил?! – похлопал Сомова по плечу майор, изучая карту, на которой пульсировал, разрастался и таял круг молочного цвета. – Не ушмыгнёт! Давай, связывайся с местными, корректируй группу захвата и держи меня в курсе.

Но Сомов и без подсказок знал, чего ему делать в такой ситуации.

**

Следующие полтора часа он находился на непрерывной связи с группой быстрого реагирования. Мысли о Насте мешали работать. Зачем она туда поехала? Почему не предупредила его?

Передатчик браслета негражданина Ладова продолжал исправно подавать сигнал. Но когда оперативники добрались до места, никого там не обнаружили. Разорванный унэлдок без труда отыскали на дне канала. А парень, по всей видимости, успел уйти. Дело было передано в отдел по «бегункам», где были свои операторы-аналитики.

Едва Сомову дали отбой, он вновь переключился на Город.

Тёмные полосы Большой и Средней Невок, каскад прудов, яркие крыши особняков, приглушённо-зелёный каракуль деревьев и кустарников и красная стрелка Настиного маркера напротив светло-серой полоски моста. Настя всё ещё была там.

Он набрал номер жены.

Она не ответила.

**

Он пытался дозвониться до неё в течение всего следующего часа, остававшегося до конца смены.

Безрезультатно. Настин телефон молчал, а стрелка-маркер оставалась неподвижной.

Это было ненормально. Она никогда прежде не позволяла себе не отвечать на его звонки. В крайнем случае, отправляла ему текстовое сообщение, что не может говорить или перезвонит позже. Но обязательно как-то проявляла себя. Всегда. Но не в этот раз.

Беспокойство постепенно начало перерастать в тихую панику. Сомов старался держать себя в руках. Искал и даже находил разумные объяснения произошедшему.

Конечно, она оказалась там не случайно. Назначила встречу или даже, скорее, ей назначили встречу. Кто-то из випов. Возможно, кто-нибудь из друзей её отца. Не отвечает, потому что… Что? Ведёт переговоры? О чём? И почему он ничего не знает об этом?

«Ещё ничего страшного не произошло…» – подумал Сомов. И тут же вздрогнул от этого, грозящего неминуемым, «ещё».

«И не произойдёт!» – поспешно исправился он, но уже было не избавиться от чувства, будто накаркал беду.

«Не ещё, не ещё, никаких «ещё»! – заговаривал он свою ошибку, раскачиваясь на стуле. – Всё будет хорошо…»

Его будто с головой погрузили в воду.

Это время. Оно становится плотным, медленным, тягучим, когда чего-то очень ждёшь. Всё исчезает, и ты застываешь в одной единственной точке бытия, к которой прикованы все твои мысли и чаянья. Застываешь в полной темноте, цепенея от невозможности что-либо изменить, на что-либо повлиять. И остаётся только терпеть, выжимая из себя последние капли самообладания.

Беспокойство давило к земле, словно перегруженный камнями рюкзак за плечами, и каждая минута ожидания падала в этот рюкзак очередным булыжником. Когда дежурство подошло к концу, он был уже на грани. Быстро сдал вахту сменщику, сбежал по широкой парадной лестнице, протиснулся через вертушку турникета и выскочил на улицу.

**

Сменщик Сомова подпоручик Андрей Кузьмин с любопытством смотрел в монитор и пил кофе. Он всегда пил крепкий кофе на работе, хотя дома предпочитал какао, сильно разбавленное молоком.

Вместо спутниковой карты Южного Приладожья на маппере отображался Петроградский район Петербурга. Елагин остров. Все маркеры были отключены, и только одна-единственная маленькая красная стрелка горела над набережной Большой Невки.

Кузьмин перевёл взгляд на строчку идентификации: Анастасия Игоревна жар Пяйвенен.

Подпоручик хмыкнул и собрался, было, переключить Систему на сектор ответственности, но передумал, шумно отпил из кружки и откинулся в кресле. Он решил, что раз уж камерад Сомов забыл отключить программу слежения, то не грех будет воспользоваться этим и немного развеяться, понаблюдав за женой сослуживца. Тем более что сегодня на участке уже случилось ЧП, а снаряд, как известно, дважды в одну воронку не попадает – «бегунки» хоть и стали в последнее время тревожить заметно чаще, но не настолько, чтобы можно было допустить повторения чего-то подобного за две смены подряд.

Скоро красная стрелка начала движение.

Она проползла по Приморскому проспекту, пропетляла по развязке, выбираясь на магистраль Западного скоростного диаметра, и направилась по закрытому на ремонт мосту в сторону Крестовского острова.

Подпоручик потянулся за кружкой. После ночи, проведённой в Доме Холостяка, его клонило в сон, а кофе в таких случаях помогал только, если его пить беспрерывно.

На краю стола Кузьмин заметил плоскую коробочку руфона в кожаном чехле с золочёной эмблемой МГБ. Камерад Сомов не только забыл отключить программу слежения, но и оставил на рабочем месте свой телефон. Удивительная беспечность! И совсем на него не похоже.

Куда же он так спешил?

Кузьмин сделал очередной глоток и едва не захлебнулся.

Стрелка-маркер вдруг исчезла с карты, зафиксировав последнюю точку приёма сигнала уже в виде мигающего крестика. По экрану поползли ядовито-красные строчки, и в следующую секунду всю сонливость подпоручика смели звуки раздавшейся тревоги.