Еленою звалась зима,
И Марфою, и Катериной
И я порою зимней, длинной
Влюблялся и сходил с ума.
А эту зиму звали Анной,
Она была прекрасней всех
Давид Самойлов
У времён года имена
Меняются без расписания.
Еленою звалась зима,
Теперь она – Малания.
Зиме не нужен снегопад.
Вот, например, в Анталии
Она была Наталией,
Любительницей вин и серенад.
Весна бывала Катериной,
Лаурой, Верой, даже Марфой...
Я невзлюбил восьмое марта,
Такой был этот поезд длинный.
Срывая пёструю листву,
Назвалась как-то осень Зиной.
Её наряд и магазины
Не променяешь на весну.
Потом пришла другая осень
Богиней тонкого эфира.
Тогда её я звал Земфирой,
Теперь – ломаю папиросы.
Я летом отдыхаю в ванной.
Оно порой бывает знойным,
Упоминанья недостойным.
Но прошлое назвалось Анной!
Мерцанье, тайна. Мелю вздор...
Запел. Но эту «песню Сольвейг»
Прервали стук и Дон де Сольва
С бандитской кличкой – командор.
С тех пор себе не изменяю.
И даже на исходе дней
Сезоны все люблю сильней,
Но вслух имён не называю.
Откуда к нам пришла зима,
не знаешь ты, никто не знает.
Иосиф Бродский
Идёт поэт, суровый взгляд,
Но пиджачок притален.
«Зима пришла, меняй наряд!» –
Кричат ему из спален.
Но он молчит. Внезапно, вдруг
Он отряхнул снежинки,
И онемел – какой-то звук
Всё время издают ботинки.
Должно быть это просто вздор,
Зачем себя тревожить?
Но мысли начинают спор:
То снег скрипит, иль кожа?
Куда девался стук лопат,
Понятно – дворник запил.
Но не подскажет снегопад,
Как он возник из капель.
Откуда к нам пришла зима,
Его тревожить стало.
С чего вдруг ночь длиннее дня,
А снег белей, чем сало?
Идёт сквозь ветер, не спеша,
Он полон важных мыслей,
Откуда к нам зима пришла,
Он по подъездам ищет.
В своих копается стихах,
Порой замрёт в проходе.
На люстрах пыльных, чердаках
Следы зимы находит.
Смотрю, он пишет на стекле,
А что, и сам не знает.
Боюсь, он в тёплом Феврале
Снеговиком растает.
Но вот к нему толпа ребят
Бежит из планетария.
«Зима пришла, – они кричат, –
С другого полушария!
Всё дело, дядь, в земной оси.
Она с наклоном кружит.
А солнца яркие лучи
То верх, то низ утюжат».
Мораль проста – есть свет и тьма.
А тьма порой сильнее.
И без пытливого ума
Её не одолеешь.
Поэт, открыт семи ветрам,
Над ним нельзя смеяться.
А планетарии всех стран
Должны объединяться.
Скулили устрицы во льду
Таким невыразимым горем.
Они с моржом увязли в споре,
Не помню уж в каком году.
Он им сказал: «Я верный друг!
Поэтому, раскройтесь братья!»
Так не похожи на объятья
Прикосновенья этих рук.
«Нет самовластию самцов!
Мы лучшей участи достойны!»
Лишь смех в глазах его спокойных
Над легким росчерком усов.
Играли скрипки скорбный вальс,
Особый нож вонзался клином.
«У всех бывает в первый раз
Под небом трапеза с любимым».
Не исчезай… Исчезнув из меня,
развоплотясь, ты из себя исчезнешь,
себе самой навеки изменя,
и это будет низшая нечестность.
Евгений Евтушенко
Однажды тихо ты вошла в меня,
вовне оставив лишь сомнений волны,
и прописалась, миру изменя,
как памятник тебе нерукотворный.
Он бесподобен был. Я тихо млел.
Во мне нас только двое. Третьих нету.
От злости вяз нескромный зеленел,
и к нам листвой стучался без ответа.
Но как-то утром, как воды ушат,
в тебе взыграла низшая нечестность.
Недолго думая, ты из меня ушла,
небрежно бросив: «У тебя так тесно».
Поэт, не позволяй в себя входить!
Вход дамы в душу хуже бандитизма.
А коль вошла, её взашей гони —
не ровен час утонешь в солипсизме.
О проекте
О подписке
Другие проекты