Цитаты из книг автора «Юрий Лотман»

Единство стиха проявляется на метрическом, интонационном, синтаксическом и смысловом уровнях, оно может дополняться единством фонологической организации, которая часто образует внутри стиха прочные локальные связи.

Но возьмем ли мы семантические параллелизмы (психологические параллелизмы фольклора, изученные А. Н. Веселовским, псалмические, о которых писал Д. С. Лихачев, или песни о Фоме и Ереме, интересно проанализированные П. Г. Богатыревым), синтаксические, просодические или фонологические, мы обязательно столкнемся с некоторой системой сегментации текста и последующим установлением повторов, которые позволяют уравнять эти сегменты.

Что ни толкуй Волтер или Декарт — .

Подобно тому, как в эпоху барокко мир воспринимался в виде огромной, созданной Господом книги и образ книги делался моделью многочисленных сложных понятий (а попадая в текст, становился сюжетной темой), карты и карточная игра приобретают в конце XVIII – начале XIX века черты универсальной модели – Карточной Игры, центра своеобразного мифообразования эпохи. Что ни толкуй Волтер или Декарт —Мир для меня – колода карт,Жизнь – банк; рок мечет, я играю,И правила игры я к людям применяю[141].

«домо соседям своим страшен яко лев, а на службе хуже козы»

Говоря о чужих, скажу слово и о своем уроде Сушкове, который Иудину облобызал участь [277]

Жизнь есть небес мгновенный дар; Г. Державин. «На смерть князя Мещерского»

Между толстовским убеждением в том, что искусство есть отражение жизни и ценится в первую очередь правдивостью, и толстовским же отрицанием искусства – органическая связь.

Есть эпохи – как правило, они связаны с «молодостью» тех или иных культур, – когда искусство не противостоит жизни, а как бы становится ее частью.

Толстой в «Севастопольских рассказах» описал сцену: офицеры под огнем артиллерии горцев, для того чтобы скрыть естественное чувство страха, заставляют себя говорить на неинтересные им темы. Между тем как естественное чувство простого солдата выражается в искренних бранных междометиях. Раевский, как и другие люди его эпохи, не похож на героев Толстого.