вообще было много неясных параметров, по каким она классифицировала людей и события. Ей нравился простой, как жизнь и смерть, как «да» и «нет», принцип разделения сущностей внутри придуманных ею таблиц.
историей. Из нее следовало, что в России, будь она княжеской, ордынской, царской, императорской, советской, буржуазной, в моменты перемены ландшафтов неизменно торжествует самый отвратительный из возможных вариантов.
не интересовалась политикой, да, пожалуй что, и народом, вершителем (по Марксу) истории. Она твердо знала, что время, как злой бегемот, помнет, потопчет людей, не разбираясь, кто в воздухе, а кто на земле. Внутри новой формулы всем будет плохо.
Люди длинного сала таились в государственной тени. Короткого – теснились на глухариных ток-шоу, исходили клекотом, но вдруг исчезали, уступая места очередным (по Оруэллу) идейно-крепким «речекрякам».
Длинное тлело долго, ползло сквозь эпохи – от СССР через перестройку в новую Россию – как воловья жила, как черепашистый в круглых очках девяностолетний ведущий на первом канале телевидения. Короткое сгорало быстро.
упорствовавшей в вековой ненависти к ней западной цивилизацией количество слов-уродцев сильно увеличилось, они стали грубее и примитивнее. При этом под запрет стали попадать другие, простые как жизнь слова: «война», «мир», «свобода», «отступление».