Глава третья
СЕРЕДИНА ВОСЬМИДЕСЯТЫХ

«Лошади умеют тоже плавать, но не хорошо, не далеко… Глория по-русски значит слава…».

Гулким эхом раскатывалась по перелеску жалостливая песня под гитарный аккомпанемент. Исполнитель, похоже, был нетрезв, однако в голосе и при слухе. Нарушая земные физические законы, звуки фантастическим образом смешивались с запахом дыма и чего-то вкусного и долетали до палаточного лагеря от костра, разведенного у реки еще днем.

Как дальше жить после невероятного числа впитанных душой и телом откровений!? Как возвращаться в пахнущий «семьдесят вторым» бензином мир: туда, к автобусной толчее и очередям за выброшенным на народные прилавки финским сервелатом, мусорным бакам в подъездах и высоковольтным проводам, узурпировавшим заоконные пейзажи страны? Уезжать отсюда, где деревья и примятая к земле густая трава, картошка «в мундире» и перепачканные золой губы твоей первой любимой?! И уезжая, бросать первые и последние в жизни сны наяву и общество, где каждый первый твой друг и брат? Ни за что.

Такие мысли роились в Пашкиной голове, когда он, откинув полог палатки, вступил в предрассветную темень подмосковного леса. Рассеянно поискав спрятавшийся ботинок, он застыл, стараясь продлить миг наслаждения красотой природы, которую в полной мере дано ощутить на контрасте только обитателям городов.

С приближением утра становилось зябко, но все равно было комфортно. Опять же, испугавшись похолодания, попряталось злое комарье, и голова перестала пульсировать от выпитой накануне «шипучки».

«Водки бы…», – подумалось Пашке, когда он все же нащупал в траве обувь.

Не то что бы хотелось выпить, но для куража и поддержания компании следовало выступить по-взрослому. Компания уже провела на Оке двое суток, народ привык к свободе, а организм начал воспринимать спиртное как обычную воду. Только вдохновение прибавлялось от часа к часу, да и певец у костра пел все громче и с большей самоотдачей.

Они приезжали сюда по выходным, и их времяпрепровождение предсказуемостью действий и последствий было сродни священному обряду древних греков или римлян, скорее даже, более дикой островной цивилизации. Собирались, закупались, ехали на автобусе и электричке к месту дислокации, ставили палатки, разводили костры, выпивали, что-то готовили, пели песни, мечтали, водили девчонок глядеть на звездное небо.

В палатке произошло шевеление и кто-то позвал Пашку утрированно домашним тоном:

– Милый…

Вместо ответа на столь интимное и не совсем уместное обращение к своей персоне, Пашка громким и хорошо поставленным голосом сделал заявление:

– Все, остаюсь тут, буду жить в лесу как партизан.

Тотчас на свет выкатилось черноволосое создание, облаченное в белого цвета толстовку и вареные джинсы – сокурсница по МГУ Катерина.

– Остаешься в лесу? – переспросила она. – Будешь ждать, когда вернуться немцы или сразу начнешь мосты взрывать?

– Доброе утро, принцесса, – Пашка галантно помог Катерине выбраться из палатки. – Хорошо ли почивать изволили?

– Какая такая принцесса? Бери выше – королевна! – улыбнулась девушка.

– Я не против: будешь сегодня Екатерина Великая.

– Сейчас, только марафет наведу. Где моя «Пупа»?

– Твоя кто?

– Мужчина, занимайтесь своими делами, дайте даме подготовиться к выходу..

С ней он провел предыдущий вечер и половину нынешней ночи. Однако, ничего такого между ними не было. Обнимались, целовались, да и уснули потом, поскольку оба выпили накануне прилично. Впрочем, взасос действительно нацеловались от души, прямо как дети, но так, что у Пашки в какой-то момент свело скулы. Однако он все равно ощущал себя существенно лучше, чем в самом начале их поездки, когда, казалось, шансы равны нулю.

Между тем Катерина преданно и неожиданно по-хозяйски прислонила голову к его груди и обняла за шею.

«В крови это у них что ли у всех, сразу вот так хомутать парней», – размышлял Пашка.

Но от нее так сладко пахло утром и духами, что он готов был капитулировать безоговорочно, без аннексий и контрибуций.

«Жениться на тебе, что ли?», – подумал он и тут же прогнал эту вредную мысль, столь дерзко нарушившую границу свободолюбивого «я».

– А ты клевый чувак, Павел, – подала голос Катерина. – Я бы тебя на себе женила.

Пашка вздрогнул.

– Не бойся, – она засмеялась. – Пошутила. К тому же, ты разговариваешь много, а мало делаешь… Ничего, это можно исправить.

– А у тебя выйдет? – поинтересовался Пашка с улыбкой.

– До сих пор не жаловались.

– Че, много было других? – с натянутой улыбкой спросил он, не пытаясь скрыть раздражение столь неуместной в данных романтических обстоятельствах откровенностью.

– Тоже мне вопросик! Можно подумать, ты девственник. Целуешься как зверь. Где так навострился?

Пашка сделал вид, будто прислушивается к песне у костра…

 
Выткался на озере алый цвет зари,
На бору под соснами
Плачут глухари…
 

На самом деле он устыдился совсем уж мальчишеской гордости, невольно охватившей его. Сплошные «американские горки» – вот что такое общение с этими девушками.

– Паша! Катя! – послышался голос Лешки с параллельного потока.

– Мы тут! – отозвалась Катя и отчего-то сильнее прижалась к Пашке.

– Ага! Вот вы где, голубчики! – Лешка вырос будто из-под земли, в дурацкой шляпе с красным кантом, привезенной родственником из Венеции. Из-под шляпы торчали светлые кудри – вечный повод для придирок преподавателей с военной кафедры. – Чего вы тут застряли? Побежали к костру, там «Пинк Флойд» дают!

– Чего? – уставился на него Паша.

– По приемнику «Пинков» крутят, – пояснил Леша. – Ну, пошли скорей!

– По «Голосу»?

– Хватит вопросов, голубок. По нашему, по нашему приемнику!

Они поспешили на звуки сильно популярной, но очень запрещенной песни.

Собравшиеся у костра сидели и молча слушали, уставившись на «ВЭФ», будто это не транзистор, а телевизор или даже сцена, на которой выступают великие и недоступные музыканты.

Голос диктора вывел всех из оцепенения:

– На волнах «Маяка» прозвучала песня «Темная сторона Луны» в исполнении ансамбля «Пинк Флойд» из Великобритании. Творчество этого коллектива пронизано острой социальной тематикой…

В костре трещали горящие ветки, кто-то громко расхохотался внизу по реке, и эхо растиражировало этот хохот по лесу. Тут же несмело запел соловей. Потом, где-то вдалеке, еще один и, наконец, мир ожил и защебетал, застрекотал, проснулся. Наступал новый день.

Лешка, склонный поэтизировать жизнь в любой мало-мальски подходящей ситуации, так и сказал:

– Наступает новый день новой эры, ребята. Я вам точно говорю. Все, что происходит, абсолютно неслучайно.

– Да уж… – протянул парень, всю ночь напролет развлекавший компанию пением и игрой на гитаре и, забренчав по струнам, симпатичным баритоном затянул:

 
Заходите к нам на огонек
Пела скрипка ласково и так нежно
В этот вечер я так одинок…
 

– Погоди-ка, – прервал процесс творческой самореализации Пашка. – Это что получается, «процесс пошел»?

– Знаетя, гласность в действии, хотя кое-кто все еще думает, что здесь вам не тут, – подражая Горбачеву, констатировал Леша и потянулся за банкой кабачковой икры. – Е-мое! Кто икру сожрал?

Священный обряд в лесу был нарушен, казалось, вполне ординарным событием – музыкой, прозвучавшей на радио. Все уже привыкли к разговорам о перестройке, к гласности, то есть к тому, что стало безопасно говорить правду., о прошлом страны. Но «Пинки» по советскому радио – это было слишком. Это уже был знак!

Вдруг на опушке леса «нарисовались» несколько крепко сложенных парней. Пашке стало не по себе. Неприятный холодок пробежал по спине. Он сразу понял: драки не миновать. А дома, между прочим, лежит повестка на завтра: «Явиться в районный военный комиссариат…».

Пашка с недавних пор перестал бояться драк, поскольку его неуемность и склонность к приключениям помогли набраться соответствующего опыта. Последний эпизод случился на танцах (там всегда дрались) в поселке неподалеку от Волхова. Туда его занесла нелегкая, а, точнее, мимолетное амурное увлечение по имени Лена. Он влюбился так, что очертя голову бросился в омут – отправился за ней в ее родные края, прогуляв учебу и забросив думы о высоком.

Родина возлюбленной встретила Пашку плохо. Уже на вокзале ему пообещали навалять, если «не отвяжется от Ленки Лавровой».

Кстати, фамилию ее смелый любовник-путешественник узнал только от местных пацанов. Они, между тем, пугали также скорым возвращением ее воздыхателя из армии и соответствующими последствиями для городского белоручки.

Испугавшись недружелюбия земляков, Лена поспешила объявить Пашку своим столичным братом, что ненадолго охладило страсти. Однако подвохи и засады теперь мерещились Пашке повсюду, он не мог сконцентрироваться на романтических чувствах.

Вдобавок ко всему отвязная девчонка Лена возжелала посетить местную дискотеку. Нехорошее предчувствие мучило Пашку еще на подходе к колоннаде, украшающей клуб – окутанную винными парами территорию музыки, страстей и всяческих опасностей. Выйдя на танцпол, Пашка с ходу получил от кого-то в челюсть, увернулся от второго удара и сразу позорно ретировался. А драка пошла своим чередом и без него.

На улице Пашка наткнулся на парня, который вместе с Ленкой приходил встречать его на станцию. Парень повел себя по-товарищески: задушевный разговор плавно перешел в распитие бутылочки дефицитного «Алиготе», потом еще пили какую-то несусветную гадость из двухлитровой банки, сидя на крутом утесе.

Бесконечная красота звездного неба отражалась в неспешных водах реки… Пашка расслабился и поведал новому другу всю правду… Признался, что никакой он Ленке не брат, а самый что ни на есть ухажер, что, скорее всего, любит ее и подумывает увезти в Москву. Еще, зачем-то соврал, что у него квартира на улице Горького в доме, где живет Пугачева, и что он собственными глазами видел, как певица выносила на улицу мусорное ведро, доверху заполненное пустыми пивными банками, которые в Союзе и без пива высоко ценились в качестве предметов интерьера, так что выбрасывать их было не принято.

История про певицу и пивные банки нового приятеля и собутыльника Павла нисколько не тронула – он ее будто и не услышал. Не оценив откровенности, тут же попытался собственными силами отомстить москвичу за коварство и ложь, но один справиться с ним не смог и, извергая угрозы и утирая кровь из разбитого носа, помчался за подмогой.

Недолго думая, Пашка поспешил на станцию, попутно проклиная организаторов строительного отряда «Астрахань-1985», свою наивность, а также лень, помешавшую завершить обучение в секции «Самбо-70».

Бежал он очень быстро, поскольку отдавал себе отчет в реальности печальных последствий для своего здоровья и даже жизни от возможной встречи с местными ребятами.

Он уже никогда не забудет, как за фиктивным «братом Ленки» гнались ее пьяные и на удивление резвые женихи, как он на ходу запрыгивал в уходящий в неизвестность поезд, как проводница настойчиво пыталась сбросить его с подножки в лапы врагу. Она так вдохновенно отдавалась этому процессу, что поцарапала ему плечо и оторвала две пуговицы от рубашки. А с платформы в него летели камни и еще какие-то тяжелые и опасные отходы социалистического производства.

Он не забудет, как, отдышавшись, не нашел ничего лучше, как поделиться своей драмой с проводницей. За это неожиданно для себя снискал ее полное доверие, уважение, пластырь на раненое плечо, горячий чай и шоколадку. В итоге назвав Ленку дурой, проводница прозрачно намекнула на готовность пожалеть его, несчастного, по крайней мере на одну ночь, пока поезд не прибудет в столицу.

В принципе Пашка был готов на многое после пережитой опасности, но им помешал зашедший «на огонек» начальник поезда.

Отогнав воспоминания, Пашка вернулся в реальность, где ему и его товарищам противостояли превосходящие силы потенциального противника.

– Здорово, ребята и девчата, – пробасил крепко сбитый субъект с низким лбом и густыми, как у Брежнева, бровями. – Присоседиться можно?

– Располагайтесь! – ни с того ни сего весело произнесла Катерина.

Деревенские по-хозяйски расположились у костра. Они явно чувствовали свое превосходство и готовы были в любую секунду воспользоваться им.

– Выпить есть что? – спросил бугай с грубым лицом кельтского наемника.

– А вы что, в гости без выпивки ходите? – съязвил Лешка.

«Все, сейчас начнется, – подумал Пашка. – Леха, Леха, чего ты все время на рожон лезешь?».

– Это кто у нас тут такой борзый? – ухмыльнулся бугай.