Мама села на стул, как школьница, и, не спуская с Борьки глаз, молча дослушала это хамство до конца. Потом сказала:

– Боря, я хочу с тобой посоветоваться.

– Ну?

– Что, если я выйду замуж?

– Ну и пожалуйста.

– Борис, я хочу, чтобы ты…

– Да пожалуйста, пожалуйста.

– Боренька, вот ты сердишься, а ведь я о тебе забочусь.

Борька усмехнулся, и это было хуже мата, но мама стерпела.

– А что? Чем тебе плохо? У тебя же нет отца, а теперь…

– Ты мне отца не трогай, – холодно сказал Борька.

– А я и не трогаю. Чем я тронула? Я только говорю, Витя хороший человек, он тебя не обидит. Отца он, может, и не заменит, а втроем-то все теплей будет.

– Не трогай отца! – приказал Борька.

Мама встала.

– А что же мне теперь… вековухой прикажешь быть? – И страшным голосом закончила: – А?!

Борька вздрогнул.

– Да пожалуйста, пожалуйста, женись, – перепутал он.

– Не-е-ет, ты не так скажи. – Мама обняла Борьку. – Ты, Боря, по-хорошему скажи.

– Пусти! – вырывался Борька.

Но мама крепко держала его могучими руками.

– Ну чем он тебе плох? Чем? Что он тебе плохого сделал? Ты же его совсем не знаешь!

– Пусти! – Борька стал не на шутку бороться.

– Ты пойми, глупый, встретила я хорошего человека, как же я его буду пинать от себя? Может, я другого и не встречу, а мне молодого времени мало осталось. Ты женишься, уйдешь…

– Пусти!

– …а я тут одна куковать буду.

– Да! Да! Да! Да! – озверел Борька и боролся с большим сильным телом матери, пока не свалил ее на кровать.

Он тяжело дышал. Его голова лежала на ее груди, и впервые за всю свою жизнь Борька почувствовал, что это не материнская грудь и сама мать не просто мама, а женщина, горячая, пугающая и еще молодая. Это больно ударило Борьку, и тут он понял, что то, о чем говорила мать, – неотвратимо. И тогда ему захотелось обидеть ее. Он встал и ляпнул:

– Между прочим, у тебя есть седые волосы.

Как же он был удивлен, когда мать не обиделась, а засмеялась. Она встала, застегнула халатик и, все улыбаясь, поправила скатерть на столе, подняла упавший стул, потом подошла к зеркалу, стала поправлять растрепавшиеся волосы и только тут заплакала от обиды.

В парке на танцплощадке толкалась молодежь.

Борька и Леонард стояли и смотрели. Смотрели по-разному. Борька смотрел на лица девушек и, только стесняясь, на ноги. А Леонард интересовался исключительно ногами. Девочки в нарядных платьях ждали принцев, которые пригласят их танцевать. Но принцесс было больше, поэтому принцы могли выбирать.

– Бери вон ту, – посоветовал Леонард, покачиваясь в такт музыке.

– Высокая, – отказался Борька.

Ему понравилась одна девушка, но она уже танцевала.

– Тогда вон ту.

– Какую?

– В полосатом.

– Толстая.

– А ну тебя к черту! Ты что, жениться пришел?

– Ну все-таки, – слабо улыбнулся Борька.

– Хорошо, кто тебе здесь нравится?

– Здесь?

– Да, здесь.

Борька застенчиво посмотрел вокруг. Ему очень нравилась девушка, которая уже танцевала. Но он сказал:

– Вообще-то никто.

– Ой, как ты мне надоел! На, подержи. – Леонард отдал Борьке сигарету, придал лицу скучающее выражение и отплыл красивым профилем в сторону причесок и платьев.

Борька видел, как он прошел вдоль строя принцесс и выбрал красивые ноги.

Борька дождался, когда девушка, которая ему понравилась, освободилась, и двинулся к ней. Он подошел совсем близко. Борька видел трогательные завитушки на ее нежном затылке, и ему хотелось дотронуться до них. Борька откашлялся и хрипло сказал:

– Можно вас пригласить?

– Вы мне?

– Да.

– Я с мужем, – строго сказала девушка.

– Извините, – смутился Борька.

– А вы пригласите мою подругу, – улыбнулась девушка.

Борька обиженно отошел.

Он спустился с площадки, прислонился к дереву. Леонард подвел свою девушку к краю и о чем-то лихо болтал. Девушка кивала и улыбалась.

Леонард чиркнул спичкой о подошву и прикурил. На девушку этот ковбойский трюк произвел впечатление. Леонард поставил ботинок так, что Борька видел – на подошву ботинка кнопкой был притиснут серный бок от спичечной коробки. Борька запрокинул голову и засмеялся. Но его не было слышно, потому что ударил фейерверк.

На фейерверк смотрели Зина и рыжий Витя. Они стояли около аттракциона «Силомер». Его хозяйка сидела на стуле и вязала. На земле стояла пол-литровая банка, а в ней скакал клубок шерсти.

– Разрешите побеспокоить вас. – Витя протянул хозяйке билет.

– Это «Нестерова петля», – сказала хозяйка.

– Может, этот?

– «Чертово колесо».

Витька вынул горсть билетов.

– Где-то здесь.

– Вот этот.

– Так, порядок. Подержи. – Витя отдал пиджак Зине. – Где кувалда? Ага, вижу.

Витя поплевал на руки и посмотрел на Зину.

– Может, попробуешь?

– Давай.

Сразу собрались любопытные.

Зина размахнулась и ударила.

Планка силомера подскочила вверх.

– Ого! – сказал кто-то.

Зина вошла в азарт и кувалдила что есть силы.

– Во дает! Во дает!

– Ну и баба!

А Витя скрестил руки на груди и стоял победителем, как бы говоря: «Между прочим, баба моя».

Потом они качались на качелях, и Витя так раскачал лодку, что Зина визжала и просила остановиться. А на других качелях неподвижно сидели две женщины в одинаковых платьях, с одинаковым выражением лиц, и глаза их качались, следя за лодкой, в которой качались мужчина и женщина. Потом они посмотрели друг на друга и, прочитав в глазах одну мысль, одну жалобу, улыбнулись и стали неумело, как-то жалко раскачиваться. Но все-таки раскачались, и довольно сильно. Наверное, им тоже было страшно, но они молчали, потому что им некому было пожаловаться. Так они качались, прямые, полные достоинства, и не смотрели на другую лодку, а ветер взрывал их волосы и платья. Скрипели железные тросы. Где-то далеко, в другом конце парка, духовой оркестр исполнял старинный вальс.

Зина и Верка ремонтировали облупленного ангелочка.

– В рестораны-то он тебя водит? – спросила Верка.

– Нет, что ты!

– Ну а с Борькой он как?

– Да никак. Не показался он Борьке.

– Вот, Зинаида, с детями-то как.

– Не говори.

– А ты подружи его с Борькой.

– Как?!

– Господи, ну пусть подарит что-нибудь, пусть подлижется.

– Верка! Он же мне билет на футбол для него передал!

Зина озабоченно стала мыть руки в ведре.

– Билет! Подумаешь! Пусть побогаче что-нибудь приготовит. Сколько он зарабатывает?

– А я откуда знаю?

– Ой, ну ты меня удивляешь! А что ж ты о нем знаешь?

– Знаю, что разведенный он, бездетный. Мать у него есть. Старушка, подгородняя, домик у нее… Сам в общежитии живет…

– Пьет?

– Не пойму.

– Ничего ты о нем не знаешь. Ты бы в общежитие сходила, что ли.

– Неловко мне.

– Ты прям как девочка! Неловко ей, ха! Ты мне скажи, идешь ты за него?

– Зовет.

– А ты и развесила уши, разневестилась? Втемную пойдешь, да? Иди, иди.

Зина засмеялась, стала вытирать руки.

– Странно мне, как ты рассуждаешь. Он ко мне вон как, а я, по-твоему, давай шарить, что у него назади, что впереди. Не могу я так.

– Ну и дура! Потом слезами умоешься.

– Ты же его не знаешь.

– А, брось ты. Много я их перевидела.

– Сказала бы я тебе, да обидишься.

Верка прекратила работу.

– А ты не обижай, – строго сказала она. – Меня легко обидеть.

– Верка, что ты! Что ты! Я же ничего не сказала, Веронька!

– Эй вы, сто раз красивые! – крикнул им ремонтер и показал на ведро, которое дожидалось их на тросе. Зина приняла ведро, торопливо приласкалась к Верке и пошла по настилу. Постучала в окно, за которым всегда звучала музыка.

– Дмитрий Петрович, можно я позвоню?

Старик кивнул и продолжил заниматься своим пасьянсом.

– Извините, – сказала Зина, набирая номер. С телефоном она обращалась осторожно, как человек, который редко звонит.

– Але, у вас Бори Голубева нет? Будьте добрые, передайте: мама звонила, Зинаида Ивановна, пусть он ко мне на работу заедет… Спасибо вам. – Она осторожно положила трубку.

– У вас есть сын? – спросил старик.

– Ага, Борька.

– А у меня никого нет.

– Может, оно и лучше без детей-то, – вздохнула Зина. Старик, не согласясь, горько покачал головой.

Борька ехал на своем мотофургоне. Остановился.

Огляделся и быстро распахнул дверцу. Из ящика выпрыгнул Леонард и сразу пошел к железному телефонному шкафу.

– Спасибо, Голубка.

Борька закрыл дверцу. А Леонард открыл шкаф, набитый проводками, сел на складной стул.

– Лера, – подошел Борька. – Я хотел спросить, как у тебя, ну, с той девчонкой?

– Какую ты имеешь в виду? А-а-а, – вспомнил Леонард. – Представляешь, прихожу в гости, а у нее сестра. Две капли воды! Близнецы. Через минуту я уже не мог понять, с какой из них танцевал. Кошмар! Такие чистенькие, неопытные, такие свеженькие – просто хочется стихотворение прочитать, не то что там…

– Ну?

– Стал другом дома. Захожу. В женщине, Голубка, меня интересует надлом.

Борька стеснялся таких разговоров, хотя они были ему интересны. Сам он ничего такого рассказать не мог. И еще ему было смешно, что Леонард, такой здоровый, прямолинейный, говорит о каком-то надломе.

– Слушай, Лера, у тебя отпуск скоро?

– А что?

– Давай махнем куда-нибудь, а?

– Куда?

– А куда хочешь. Мы ж нигде не были.

– Ну все-таки?

– Да хоть на Волгу! Наймемся кем-нибудь на что-нибудь плавучее и – загорай до Астрахани!

– Девчонок возьмем.

– Ага! Зачем?

– Для разнообразия. Алло, алло, станция?

Борька усмехнулся и пошел к своему фургону. Там он вдруг тихонько запел свое:

 
Синенькая девочка идет.
Красненькая девочка…
 

И быстро пошел назад. Спрятался за железную дверь шкафа.

– С ума сошел? – отодвинулся Леонард и огляделся.

Он не увидел ничего интересного. Шла старушка с книжкой, опираясь на бамбуковую лыжную палку вместо трости.

На другой стороне улицы невысокий полноватый мужчина с засученными рукавами рубашки катил детскую коляску, а в руке нес авоську с пустыми бутылками – сдавать. Еще дальше шел милиционер.

– Чего ты? – удивился Леонард.

Борька следил за мужчиной с коляской.

– Мой отец.

Мужчина закатил коляску в тень и зашел в ларек.

– Брат, сестра? – спросил Леонард.

– Брат.

– Давно он бросил вас?

– Давно.

– Не представляю, как можно без отца.

Борька промолчал.

– Ты бываешь у него?

– Нет… Он вообще-то ничего, аккуратный. Алименты платит.

Мужчина вышел из ларька, что-то поправил у ребенка и покатил коляску в обратную сторону.

– Постарел, – тихо сказал Борька.

Он вышел из укрытия и как будто пошел за отцом, но остановился и стал смотреть ему вслед…

Футбольный мяч в центре поля.

Стадион переполнен. Сегодня международная встреча. Наши играют с итальянцами. Борька пробирается на свое место. На поле выбегают судьи. Борька находит свое место.

– Здоро́во, – улыбается ему Витя.

Борька молчит от неожиданности и машинально пожимает протянутую руку.

На поле выбегают футболисты. Их приветствуют аплодисментами.

Борька сидит насупленный, недовольный. Он хотел бы уйти от такого соседа, но все места заняты, и вообще – футбол сильнее Борьки.

По радио объявляют о грандиозном бедствии, постигнувшем один из районов Италии в результате наводнения, и предлагают встать, чтобы минутой молчания соболезновать итальянскому народу.

Стоят сто тысяч человек.

Неподвижно стоят футболисты. Немыслимая тишина.

И тут впервые Борьке показались ничтожными его собственные переживания. А может, к нему пришло смирение. Так или иначе, но он не сбросил с плеча чужую, Витькину руку…

Наконец, стадион сел, футболистам Италии поднесли цветы, а они побежали к трибунам и кинули их зрителям.

Потом началась игра. Футбол! О нем нельзя рассказать словами.

После футбола они шли вместе. Если посмотреть на них с другого конца улицы, то покажется, что идут два приятеля: один долговязый, другой маленький. Они шли по середине мостовой – улочка уютная, тихая, будто все ее обитатели читают книжки, – а по бокам, у подъездов, стояли машины.

Витя с жаром напоминал Борьке какие-то футбольные цитаты: пинал ногой по воображаемому мячу, бежал вперед и головой «забивал гол». Борька завязывал шнурок и смотрел на Витю. Потом они снова шли, и Витя говорил, говорил, говорил. А Борька молчал.

Вдруг Витя подбежал к «Волге», позвал Борьку. Тот послушно пошел за ним, и Витя, видимо, объяснял, как управляется эта машина. Потом они перешли к «москвичу», а Витя опять объяснял.

И наконец его можно услышать:

– У всех у них элементарное управление, исключительно просто – самокаты! У меня, знаешь, целая коллекция. Права на любую машину, – хвастался Витя. – Вот только паровоз и самолет, чего нет, того нет. А машины эти, танк, трактор, бульдозер, скрепер – все могу… Или вот, к примеру, мотороллер.

Они направились к роскошному мотороллеру.

– Тут даже объяснять нечего.

Борька оценивающе смотрел на Витю, и ему хотелось рассмеяться: ну какой ты муж моей матери? Тебе машину – и ты в восторге, тебе футбол – и ты счастлив!

– Подходишь, – объяснял Витя, – дергаешь вот здесь и едешь. Исключительно элементарно. Вообще, самое сложное – это правила уличного…

– А разве мать не говорила вам, что я сам на мотороллере работаю? – перебил его Борька.

– Говорила, – простодушно сознался Витя.

– Ну а что же вы? – осудил Борька и пошел дальше.

Витя не нашел, чем оправдаться, а только часто моргал, смекая: чем он виноват? Ведь он хотел как лучше, как интересней, через технику.

Потом они стояли в подъезде, на улице шел дождь.

Под дождем шел человек на костылях. Его догнал другой человек, с зонтом, прикрыл, и они ушли.

Витя нервно курил, крепко затягиваясь, держа сигарету в кулаке. Он волновался. Ему казалось, что он все время должен что-нибудь говорить, по возможности интересное, умное.

– Я когда был маленький, – сказал он, – думал, раз над нами идет дождь, значит, и во всем мире льет. Забавно, да?

Борьке не было забавно, и умного в этом воспоминании он ничего не нашел. Но Витя не обиделся. Он обладал удивительным, редким качеством – полным пренебрежением к боязни показаться смешным. Это раздражало Борьку. Он, например, не мог себе позволить поиздеваться над Витей, презрительно хмыкнуть над его словом или уколоть своим, потому что уважал доброту. Борька не чувствовал себя свободным, молчал и хотел уйти.

А Витя тяготился молчанием и, точно пробуя лед, неуверенно, но строго посоветовал:

– Ты мать не обижай.

– А кто обижает?

– Я вообще, – сразу отступил Витя, – так, для профилактики.

И тут Витя сделал отчаянную попытку сближения:

– Слушай, давай на «ты», а?

– Не получится, – хмуро отказался Борька.

– Почему? Это ты брось. Пойдем зайдем куда-нибудь? Деньги у меня есть, посидим.

– Я к товарищу, он как раз здесь…

– Зайдешь в другой раз.

– Нет, – отрезал Борька и добавил мягче: – Только вы не обижайтесь.

– Я могу подождать, – легко предложил Витя.

– Ну что вы в самом деле! – вскипел Борька и пошел наверх.

Витя смотрел ему вслед.

– Вот это заусеница, – вздохнул Витя, поднял воротник и шагнул в дождь.

Конечно, никакой Борькин приятель здесь не жил. Просто Борьке хотелось остаться одному. Он сидел на подоконнике, комкал мячик и слушал, как на крыше кипит дождь. И еще до него доносились слова, которые почтальонша говорила худенькому подростку:

– Эту кнопку не нажимай, а эту – запомни – три раза. Идем дальше… «Вечорку» – в ящик. «Известия» – под дверь… Здесь просто позвони и отдай все газеты, сами разберут. Понял?

Наверное, мальчишка только кончил школу. У него будет тридцать домов, из них десять с лифтом. У него есть усталая мама и даже, может быть, отец.

И вот пришел день, когда Витя с чемоданчиком, с привязанной к нему подушкой и зимним пальто через руку вошел во двор Зининого дома – он переселялся. Это было замечено, и одна соседка сказала другой:

– С сыном взял, с таким взрослым.

Витя, как знакомый, поздоровался у подъезда с какими-то жильцами. Поднялся по лестнице, позвонил.

Ему открыла Зина. В руке у нее была тряпка.

– Ой, я убраться не успела.

– Ничего.

– Боря, помоги вещи таскать, – позвала мама.

– А я все принес.

– Все?

– Ага. – И, видя непонимающую улыбку Зины, Витя коротко объяснил: – Я ведь, Зина, выпивал.

Борька громко потянул воздух из зуба, как бы говоря: интересное сообщение.

– Го-орько!

Народу было много. Пришли друзья – товарищи жениха и невесты. Были тут молодые и старые, мужья и ухажеры, мужние и холостые. Были дети, конфет им дали от пуза. В уголке молодая мать кормила грудью ребенка и еще успевала следить за мужем, который прицеливался на бутылку белой, и грозила ему смуглым кулачком. Играл аккордеон. А Верка, раскрашенная, как картинка, стреляя глазами налево и направо, залихватски пела:

 
Ах, юбка моя,
Четыре волана.
Хочу, дома я ночую,
Хочу, у Ивана, —
 

и дробила пол каблуком. Ей отвечала пожилая, каленная солнцем, с морщинистой шеей и молодыми глазами работница:

 
Через поле яровое,
Через райпотребсоюз,
Через Гитлера косого
Вековухой остаюсь.
 

Борька сидел на другом конце стола и, положив подбородок на кулаки, смотрел на мать и отчима. Какой-то Витин приятель, полный кавалер ордена Славы, убеждал его в чем-то и лез обниматься.

 
Не целуй меня взасос,
Я не Богородица.
Все равно Иисус Христос
От меня не родится.
 

Озоровала Верка и пышной булкой плыла по кругу.

А пожилая отвечала Верке:

 
Ах, лапти мои,
Да лапоточки мои.
Приходи ко мне, миленок,
Ставить точки над «i».
 

В дверях появился кто-то уже крепко хороший.

– Горько! – крикнул он и снова скрылся.

Жених и невеста повернули головы и встретились губами. Вокруг стоял такой тарарам, что поцелуя, конечно, не было слышно.

– Звук! Сапожники! Звук! – требовал кто-то.

Верка сорвала с гвоздика на стене все счастливые билеты, выбежала на балкон и, кинув их вниз, грубо закричала:

– Эй, люди! Берите лишнева счастья! Зинка Голубева выходит замуж!

Билеты мотыльками сыпались вниз, и какие-то девчонки в темноте двора ожидали, когда их можно будет поймать.

Кончился рабочий день. Со двора песчаного карьера ушла последняя машина с песком. За ней закрыли ворота.

Витя выключил зажигание, прошел по гусенице бульдозера к мотору и открыл капот. С мотором все было в порядке, но Витя притворился озабоченным. Он знал, что сегодня, как всегда в день получки, его собутыльники, не придавая никакого значения переменам в его жизни, напомнят ему о пивной.

– Витек, мы пошли, – сказал первый, совсем молоденький паренек.

– Ладно, – буркнул Витя.

– Ждем за воротами, – добавил второй, мужик лет пятидесяти, которого все звали попросту Вовик.

Витя дождался, когда они отошли подальше, быстро закрыл капот и, прячась за бульдозерами, побежал в мастерскую.

Здесь никого не было. В щель между досками продернулся пыльный солнечный луч. Витя скрылся за ним, как за занавесом. Спустя немного оттуда послышалось железное шарканье.

Витя вытачивал замочный ключ. Он злился. Злился на себя за то, что хотел выпить. Это был застарелый рефлекс получки. С тоской он думал, что каждая получка будет для него испытанием, к которому он никогда не готовился, потому что всегда был один, сам себе хозяин. И еще ему было горько оттого, что нет у него такого приятеля, которому он мог бы душевно пожаловаться, попросить совета. От всех этих мыслей крепло его желание – выпить. Он думал, что он скажет, придя домой выпивши, он репетировал:

«Ну выпил я, выпил. Имею я право выпить без праздника?» – «Ты же обещал, Витенька, не пить», – напомнит Зина. «А я нарушил! Пьяного легко виноватить. А вот если бы я сдержался, не выпил, так никто бы и не спросил, как мне это было исключительно трудно». – «Выходит, вас за вашу трезвость благодарить надо?» – тихо скажет Борька. Это у него обидно получится. А я ему: «Ты, Боря, не стыди меня, я зарплату не прогулял, никого не запачкал. И не презирай. А то, ей-богу, чувствую себя как в гостях, а я хочу, чтобы как в родном доме, как у мамани было…»

– Сколько тебя ждать можно? – Паренек стоял рядом.

– Ничего, подождете.

Паренек призывно свистнул. В окошко заглянул Вовик. Витя хмуро обрабатывал ключ.

– Без меня не можете, что ли?

– Как? – не понял паренек. – Вовик, ты слыхал?

– Что он точит? – спросил Вовик.

– Вроде ключ.

– Ограбить кого хочешь, а? – засмеялся и закашлялся Вовик.

– Не болта-ай, – обернулся к нему Витя. – Должен я иметь свой ключ от квартиры? И вообще, не пойду я с вами.

Те двое переглянулись.

– С получки?! – удивился паренек.

– С получки?! – не понял Вовик.