Через неделю, в октябрьскую ночь, возле дома Платона Сушкова на Остоженке появилась странная пара в виде взрослого мужчины с бородой, в сером засаленном чекмене, надетого поверх матросской тельняшки и в черной папахе, ведущего за ручку ребенка лет четырех-пяти, одетого довольно богато и опрятно. Это были Мусаил и Матвей. Мусаил, к несчастью, все же заразился тифом, видимо, уже в самом конце, когда он довез Ксению Павловну до Малинина. Хотя, по совету Петра Кирилловича, он и сжег все свое нательное белье и прокалил верхнюю одежду в бане, а сам, хотя и не любил париться, но все же усердно высидел чуть ли не до потери сознания в парилке, лишь бы остаться здоровым и выполнить данное Ксении слово – все оказалось тщетным. Мусаила стал бить озноб за день до появления в Москве, и он на какой-то станции перед Рязанью купил толстую тельняшку, надев которую стал выглядеть очень экстравагантно. Мусаил сразу сообразил, что у него начинается тиф, и старался делать все, чтобы не заразить маленького своего сопутника. Матвей всю дорогу молчал, что неразговорчивого чеченца очень даже устраивало. Вот и сейчас, они, молча, очень медленно, словно тени, подошли к чугунным воротам ограды и долго стояли, пока Мусаил, чуть не потеряв сознание от резкой боли в спине, ухватился за кованый элемент в виде грозди винограда и пробыл в таком состоянии минут пять, пока не пришел немного в себя.

– Что вам тут надо?! – вдруг послышался бодрый голос из-за ворот, и тусклый свет электрического фонарика осветил фигуры путников.

– Где Павел Андреевич? – словно выдыхая каждую букву в слове, произнес Мусаил. – Я привез его внука, Матвея Платоновича.

– Здесь нет никаких Павлов Андреевичей, братуха, – послышался второй, немного с хрипотцой, голос. – Здесь находится штаб анархистов, и вход запрещен, особенно ночью.

– А где же князь? – так же полушепотом спросил Мусаил.

– Князи нынче все вышли – разве ты не слышал? – немного издеваясь, прозвучал первый голос.

– Подожди, Пашутин, – осадил его хрипловатый голос и перед ночными путниками предстал пожилой матрос в бушлате, с бескозыркой на голове и с кобурой маузера на левом боку. – Он же наш брат – матрос! Откуда ты, братуха?

– У меня тиф и, не ровен час, я потеряю сознание, – делая глотательные движения через слово, еле выговорил Мусаил. – Если что, проводите мальца до его деда, Павла Андреевича: я дал слово… Куда вы все-таки его дели?

– Дом был пустой, – неуверенно сказал пожилой матрос, – и никаких стариков мы тут не наблюдаем уже третью неделю. Может он умотал за границу, если ты говоришь, что – князь? А мы, видя, что приличное здание пустует, и разного рода мародеры, того гляди, подожгут дом, решили занять его под наш штаб. Так что извини, брат, сейчас здесь – революционный центр и тебя не могу пропустить: у меня приказ.

Мусаил, державшийся из последних сил до сих пор, вдруг закачался и стал падать вбок в сторону дороги, усыпанной ровным слоем лузги. Матрос бросился к нему и, схватив его под мышки обеими руками, усадил на тротуар, прислонив его спиной к чугунной ограде.

– Пашутин! – резко крикнул старый матрос. – Ну-ка, беги в штаб и вызови карету с врачом, хотя, кто в такую ночь приедет… Однако, попробуй! Нашего брата нельзя бросать – революция только начинается, а он по виду человек бывалый – такие нам пригодятся. Пускай отвезут в тифозный барак.

Как ни странно, через некоторое время Мусаила все же загрузили в коляску, которая быстро исчезла во мраке октябрьской ночи. В сутолоке все совсем забыли про Матвея, который сидел чуть в стороне на корточках и молча наблюдал безучастно за событиями вокруг него.

– Ой, товарищ Сайко, – удивленно спохватился Пашутин, вскользь выхватив лучом своего фонарика силуэт маленького человечка, – а с барчуком что делать? Замерзнет он на улице.

Старый матрос подошел к Матвею, долго стоял, глядя на него, потом, как бы обращаясь к отсутствующему Мусаилу, проговорил:

– Ну и задал ты нам, братуха, задачку. Нам вот только с дитем нянчиться не хватало!

– Видел, товарищ Сайко, – обратился к нему Пашутин, – еще, когда только начинало темнеть, проехал лимузин с флажками по бокам, а за ней грузовик с отрядом милиции, вроде бы: повязки у них были. Я специально еще выбежал глянуть: куда это они едут? Так вот, эта колымага с иностранными буржуями, заехала во двор через три дома отсюда, а грузовик постоял немного и уехал.

– И что ты хочешь этим сказать? – сказал Сайко и поправил свой маузер.

– Как это что? Давай, отведем его туда – пусть они заберут мальчонку к себе, а потом эти буржуи и князья разберутся сами: где и у кого – чьи дети.

– Ты прав, Пашутин, молодец, – похвалил старый матрос своего товарища. – Иди, отведи, что ли тогда его, да смотри, проследи, чтобы они подобрали его. Все же, видимо, тот больной матрос, дал слово кому-то отвезти ребенка к родственникам и, как и положено нашему брату, сдержал его. Так что сейчас это дело нашей матросской совести довершить его дело.

Во дворе того дома, про который молодой матрос Пашутин говорил своему старшему товарищу, стоял лимузин «Роллс-Ройс» дубль-фаэтон с крытым верхом. Двор освещался двумя керосиновыми лампами, поставленными на парапеты по бокам парадного входа. Человек в кожаном костюме, в кожаном шлеме, приторачивал несколько дорожных кофров сзади машины.

– Рикардо, ты готов? – по-французски обратилась к шоферу дама лет тридцати пяти – сорока, появившаяся из дверей.

– Да, миледи, – ответил с акцентом шофер, проверяя багаж на предмет надежности крепления.

– Мы опаздываем, дорогая, – прозвучал немного недовольный голос, также по-французски, из-за дверей, и на лестнице появился, щегольски одетый, мужчина лет сорока пяти с небольшими холеными усами, обладатель этого голоса.

– Мигель, – спокойно ответила дама, – не надо было ехать вовсе в Москву. Вряд ли поезда отправляются вовремя: так что лучше здесь задержаться, чем ждать на вокзале. К тому же охрана так и не вернулась….

– Инес, – обратился Мигель к своей супруге, – зачем эти упреки сейчас? Ты же прекрасно знаешь, что я не могу оставить свои коллекции в России. Вряд ли мы уже возвратимся сюда когда-нибудь: здесь начинается что-то страшное…. Посольство наше почти уже закрыто. А охрана наша должна нас ждать у моста – это рядом.

– Вот и я не могла наговориться со своей лучшей подругой, – тихо сказала Инес, вглядываясь в полумрак осенней ночи, где октябрьский ветер то и дело шумел то опавшей листвой, то обрывками каких-то листовок и газет. – Мигель, там вроде кто-то есть?

– Рикардо, заводи мотор, – повелительно обратился Мигель к шоферу. – Если сейчас хозяева все же выйдут снова прощаться, то мы точно опоздаем к Венскому поезду. Женщины никогда не могут наговориться….

– Мигель, смотри же, – Инес схватила своего мужа, который уже собирался садиться на сиденье, за руку. – Там стоит маленький мальчик, словно призрак!

Мигель хотел было отмахнуться от своей жены и попросить ее уже сесть на свое место, но тут и сам увидел, что маленький беспомощный мальчик стоит в двадцати шагах от них возле небольшой каменной фигуры грации и молча наблюдает за ними. Лицо ребенка было похоже на мордочку котенка, который потерял свою маму и теперь не знает, что делать.

– Откуда он тут появился? – про себя пробурчал удивленно Мигель.

– Действительно, странно! – громко высказал свое мнение Рикардо, услышав голос своего хозяина. – Я же был постоянно здесь, но я не видел никаких прохожих на улице и не слышал вовсе никаких шагов. Он словно бы сам по себе появился из воздуха.

Инес быстро подошла к ребенку и села перед ним на корточки.

– Какой красивый мальчик, – восхищенно, все так же по-французски, сказала громко женщина, – словно ангелочек!

– Я не ангелочек, – недовольно буркнул тихо мальчик.

– Он говорит по-французски! – заулыбалась Инес, констатировав уже по-испански.

– Я не ангелочек, я – мужчина, – по-испански сказал ребенок и маленькими пальчиками погладил смуглое лицо Инес. – А ты добрая?

– Ты говоришь на испанском? – удивленно прошептала Инес и вдруг, обняв мальчика, громко зарыдала.

– Почему постоянно все плачут? – спокойно прошептал в ухо Инес ребенок. – Чуть что – сразу плакать. Разве так можно?

Мигель, видя состояние своей супруги, подбежал к ней и встал как вкопанный, не понимая, что происходит.

– Мигель, – сказала тихо Инес и обратила свое лицо к мужу, – разве ты не видишь, что это Дева Мария услышала мои молитвы и послала нам сына. Он – мой, и я его никому не отдам, слышишь?

В это время Рикардо включил свет фар лимузина, и двор наполнился ярким желтым светом.

– Как тебя зовут, мальчик? – присев на корточки рядом с Инес, спросил Мигель ребенка.

– Меня зовут Матвей, – прошептал ребенок на русском, потом, немного подумав, повторил по-испански, – меня зовут Матиас.

– А где твой папа? – спросил Мигель.

– Он умер.

– А мама твоя где? – спросила сквозь слезы тревожным голосом Инес.

– Я не знаю, где она сейчас….

Инес снова прижала ребенка к себе и, встав вместе с ним, зашагала к лимузину.

Матрос Пашутин, проследив за этой короткой сценой, чуть сам не пустил слезу, но вовремя взял себя в руки и, сурово покачав головой, тихо зашагал в сторону своего штаба, думая про себя: «Вот ведь до чего эти буржуи доводят революционного матроса: еще чуть-чуть – и сам бы нюни распустил. А малец просто молодец: как я ему сказал подойти тихо к этим немцам, так он и сделал».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Василий выехал из Неукена на следующее утро довольно поздно с тем расчетом, чтобы доехать до Чос-Малаля через Сапалу к вечеру и, переночевав там у дальних родственников, поехать к деду уже утром на другой день. Этот маршрут был длиннее, чем трасса номер семь, которая соединяла столицу провинции с Чос-Малалем напрямую, но тетя Фрэн поставила условие: ехать до него только через Сапалу. То ли у нее сохранились какие-либо неприятные воспоминания c местностью, по которой пролегала трасса, то ли она решила, что так будет лучше для ее «Понтиака» – это осталось загадкой, но, впрочем, Василия это условие нисколько не смутило. Шоссе № 22 и № 40 были скоростными трассами, и «Понтиак Каталина», простоявший долгие десятилетия в комфортном сухом гараже, своим радостным ревом мотора как будто бы хотел сказать молодому водителю, что это он упросил свою хозяйку поставить это условие. Василий, не особо понимающий в вопросах ретро-автомобилей в силу своего молодого возраста, даже не мог подозревать, что такая старая машина способна на такую пассионарность. По пути многие, знающие толк в автомобилях 60-х и 70-х годов, во время коротких вынужденных остановок, просили фотографироваться на фоне этого красавца, и каждый раз удивлялись безупречной сохранности всех родных деталей машины. Не было ничего удивительного в том, что эти люди, немного стыдясь – не Василия, а самого «Понтиака», – спрашивали полушепотом: не продается ли автомобиль?

К вечеру Василий, почти отошедший от событий вчерашнего дня, подъехал к усадьбе старой Руты Кирвас. Она, кроме того, что была двоюродной тетей матери, была близкой подругой бабушки, которую Василий не помнил, так как она умерла, когда ему было всего полтора года. И именно тетя Рута познакомила свою племянницу с отцом Василия тридцать лет назад. Увидев строгий подтянутый силуэт пожилой полячки, Василий почему-то решил, что, скорее всего, этот длинный маршрут тетя Фрэн выбрала именно по просьбе тети Руты.

– Ах ты, Васька, неблагодарный мальчишка, – услышал Василий, как только вышел из кабины и стал разминать отекшие ноги, – соизволил-таки заехать ко мне! Как ты дорогу-то нашел, а? Долго, видимо, искал? Шесть лет ездил мимо моего дома и даже не заглянул! А раньше ты с моим Петром целое лето у меня проводил было – забыл?

– Прости меня, тетя Рута, – смеясь, заключил Василий старую женщину в свои объятия. – А Петя еще не стал адмиралом?

Внук тети Руты, Педро Кирвас, друг детства, служил офицером в военно-морском флоте Аргентины, и Василий с ним не виделся почти пять лет, поддерживая тонкую связь редкими звонками по праздникам.

– Пока не адмирал, но уже капитан боевого катера! – отрапортовала тетя Рута. – А ты когда собираешься окончить свой университет, вечный наш студент? Пора бы и тебе уже выйти «в люди», как говорят у вас, у русских.

У тети Руты уже вошло в привычку при каждом случае задевать русских, хотя у самой отец был чистокровным потомком русского офицера из Киева, а мать – наполовину русская, наполовину полька.

– Осталось еще полгода, и стану дипломированным специалистом, – ответил Василий.

– И зачем вас, русских, тянет вечно учиться? Овцам твоего отца, думаю, совершенно без разницы: кто будет их пасти, лишь бы охранял их от пум. Стоило тебе вытягивать из семьи такие бешеные деньги на никому не нужное образование в университете? Было бы лучше, если бы вы вложили их на покупку земли и укрупнили свои сады: на яблоках и персиках проще делать деньги, чем на овцах. Твой дед, сеньор Пабло, и твой отец слишком тебя любят, Васька, и оттого у тебя в голове кавардак. Эх, была бы жива тетя Эрнеста! Мы с тобой, Вася, одного ее волоска не стоим – что за женщина была, боже мой!

– Мне машину здесь припарковать или заехать во двор, тетя Рута, – перебил аккуратно пожилую хозяйку Василий, зная, что когда она начинает вспоминать прабабушку Эрнесту, то ее очень сложно вернуть в настоящее время.

– Меня Фрэн со свету сживет, если узнает, что ее машина простояла всю ночь на обочине, – сделав продолжительную паузу, ответила тетя Рута. – Адам! Адам! Где тебя черти носят? Адам!

Из-за угла забора показалась сгорбленная фигурка худого старика в вязанной в форме чепчика шапчонке – это был супруг тети Руты Адам Кирвас. Лет семь назад во время охоты в горах он неудачно упал и разбил голову. Врачи успели вовремя сделать трепанацию черепа, а затем поставить титановую пластину вместо удаленных костных осколков: неудачливый охотник остался жив, но с тех пор Адам стал совсем другим человеком – он невнятно, глотая окончания слов, говорил; плохо узнавал людей; быстро уставал. Тетя Рута бесконечно жалела своего мужа, но на людях этого никогда не показывала, а, наоборот, ругала при чужих и припоминала ему каждый раз его прошлое увлечение охотой, которое довело его до такого состояния.

– Руточка, ты звала меня? – с детской сияющей улыбкой спросил Адам, подойдя к своей жене. – А я тут пичеса отгонял от сада…

– Эх ты, пичес ты мой! – вздохнула тетя Рута и горестно взглянула на Василия. – Все от своей охоты не отойдет: где он тут броненосца мог увидеть, а?

– Ты на меня опять сердишься, дорогая моя? – все так же с улыбкой спросил Адам, заглядывая в глаза супруги.

– Адам, ты хоть узнаешь нашего гостя? – спросила тетя Рута, подталкивая мужа и поворачивая его к Василию.

– А, Василий, здравствуй, – сказал Адам, – а наш Петр куда-то вышел из дома. Что-то я его с утра не видел. Вот возьми пока, погрызи.

Адам достал из своего кармана куртки пригоршню поджаренных семян араукарии и протянул с просительным взглядом Василию.

– Ты путаешь Василия со своим другом-арауканцем, – одернула тетя Рута мужа легонько за плечо.

– Ну почему же, тетя Рута, – улыбаясь в ответ старику, Василий подставил ладони, – я с детства люблю грызть семечки араукарии.

Пожилая женщина махнула рукой и сама направилась открывать ворота.

Во время ужина и после него, а также на следующий день вплоть до того момента, как Василий, попрощавшись, сел за руль «Понтиака», тетя Рута ни разу не упомянула имени деда Павла. Пожилая женщина, всю жизнь проработавшая в клинике Чос-Малаля хирургической медсестрой, чувствовала приближение неминуемого трагического события и поэтому не знала, или даже боялась: как и в какой момент, – да и зачем? – стоит упомянуть имя своего друга юности. И только когда ее гость завел нетерпеливый мотор «Понтиака Каталины», тетя Рута глубоко вздохнула и попросила выключить двигатель. Василий понял, что она хочет передать что-то важное его деду.

– Передай Пабло, что мы все его очень любим, – совсем несвойственным ей тоном тихо сказала тетя Рута и положила свою морщинистую ладонь на плечо сидящего за рулем Василия. – Жаль, что мы в погоне за пустой суетой оказались в старости разобщены. Передай еще… а, впрочем, все это пустое и ненужное. Скажи деду, чтобы он нас простил за все, а мы будем молиться за него до тех пор, пока Господь не призовет нас к себе…