5,0
1 читатель оценил
343 печ. страниц
2015 год

Россия и современный мир № 1 (70) 2011 Научный журнал

РОССИЯ И МИР В XXI ВЕКЕ

РОССИЯ И ПОСТАМЕРИКАНСКИЙ МИР

Д.В. Ефременко
Ефременко Дмитрий Валерьевич – доктор политических наук, заведующий Отделом социологии и социальной психологии ИНИОН РАН

Советский Союз еще был жив, хотя и дышал на ладан, когда в торжествующей победу в «холодной войне» Америке началась гонка триумфалистских манифестов. Со временем их исчерпывающий обзор будет, наверное, интересен лишь историкам политической мысли и международных отношений, но наиболее яркие из этих писаний все-таки останутся своеобразными памятниками недолговечному Pax Americana. Лидировал в этом соревновании манифестов «Конец истории» Фрэнсиса Фукуямы, привлекший к себе наибольшее внимание благодаря броскости и простоте основного тезиса. Но если предложенное Фукуямой эсхатологическое обоснование незыблемости постисторического либерального мирового порядка довольно быстро перестало выдерживать испытание временем, то автор гораздо более жесткого и откровенного манифеста американского унилатерализма – Чарльз Краутхаммер – был достаточно осторожен, чтобы в своем прогнозе ограничить временной горизонт глобального доминирования США тремя-четырьмя десятилетиями (15). Впрочем, зимой 2003 г., накануне второй войны в Персидском заливе, Краутхаммер пересмотрел эту оценку и заявил, что никакая внешняя сила уже не может быть ограничителем мировой гегемонии США, а продолжительность эры однополярности зависит исключительно от внутреннего выбора американской нации (16). Однако считанные годы спустя после этого супертриумфалистского заявления среди аналитиков и обозревателей началась гонка манифестов с обратным знаком.

В числе текстов, возглашающих скорый конец «американского века», едва ли не самым ярким является книга Фарида Закарии «Постамериканский мир». Опубликованная в 2008 г., еще до краха банка Lehman Brothers и глобального обвала финансовых рынков, сегодня она производит странное впечатление. Кажется, что автор хотел преподнести читателю (прежде всего – американскому) неприятную новость в успокаивающей оболочке. Закария видит главную проблему не в упадке Америки, а в «подъеме остальных» (the rise of the rest) (3, с. 25). Благодаря американскому экономическому, политическому, военному, культурному и моральному лидерству в мире были созданы огромные возможности, которыми, в конце концов, и воспользовались «остальные» во главе с Китаем и Индией. Получается, что многополярный постамериканский мир есть результат, в общем-то, успешного осуществления исторической миссии США.

Вместе с тем Закария откровенно и нелицеприятно говорит об ошибках и провалах американского лидерства, которые привели к компрессии периода абсолютного американского доминирования после окончания «холодной войны». Ведь, в сущности, первоначальный прогноз Краутхаммера о 30 или 40-летней продолжительности «момента однополярности» был вполне реалистичным. Основная «заслуга» в столь быстром схлопывании унилатерализма принадлежит администрации Буша-младшего и вдохновлявшим ее политику неоконсерваторам, хотя свою долю ответственности несет и администрация Клинтона. По словам Закарии, «почти по всем статьям – решение проблем, достижение успеха, создание институтов, укрепление репутации – Вашингтон распорядился этими картами из рук вон плохо» (3, с. 232).

Можно сказать, что все эти провалы и неудачи эпохи американского всемогущества уже не столь важны, они остались в прошлом, жирную черту под которым подвел глобальный экономический кризис. Но именно кризис становится точкой невозврата и в процессе «постамериканизации». Международные отношения обретают новое качество, адаптироваться к которому придется всем их участникам. В том числе, разумеется, и России.

Мир многополярный, постамериканский – это то, к чему стремилась Россия, начиная, по крайней мере, со знаменитого разворота самолета Евгения Примакова над Атлантикой. Но теперь, когда желанный миропорядок начинает становиться политической реальностью, впору задать вопрос: а готова ли Россия к этому новому миропорядку? Осознают ли ее лидеры не только новые возможности, открывающиеся благодаря эрозии американской гегемонии, но и риски существования в мире силового мультицентризма? Ведь после окончания «холодной войны» Россия не только испытывала чувство горечи от приниженного положения в системе международных отношений и угрозы от попыток минимизировать ее влияние на постсоветском пространстве, но и вполне комфортно чувствовала себя в нише крупнейшего поставщика энергоносителей на европейский рынок. И хотя пребывание в этой нише, по крайней мере для России, можно рассматривать как признак экономической деградации в системе мирохозяйственных связей, Владимир Путин с успехом использовал «тучные годы» для терапевтического лечения социальных травм, вызванных посткоммунистическими трансформациями, и для концентрации ресурсов, достаточной, чтобы позволить себе в Мюнхене «откровенный разговор» с западными партнерами. Теперь же, по истечении «тучных лет», за реализацию новых возможностей еще только предстоит бороться, и, по всей видимости, бороться упорно.

Для России американская гегемония была тягостна, неприятна, в иные моменты – едва выносима. Но все-таки стоит признать: раз уж какой-то державе было суждено на время достичь глобальной гегемонии, то в американской версии такая гегемония оказалась меньшим из зол. Гегемония, исходящая от любого европейского или азиатского государства, была бы, наверное, и вовсе непереносимой. И если представить себе совсем другой исход «холодной войны», то можно предположить, что советская глобальная гегемония была бы одним из худших видов гнета, а едва ли не главной его жертвой – народы самой державы-гегемона.

О всемирно-исторических уроках однополярного мира еще будут написаны целые библиотеки (теперь, разумеется, электронные), но несколько актуальных выводов для международной политики наступающей эры многополярности могут быть следующими:

– постамериканский мир – это пока не завершенное состояние, но необратимый процесс, имеющий свои стадии;

– на завершающих стадиях процесса «постамериканизации» следует стремиться к максимальному снижению его конфликтного потенциала;

– необходимо предотвратить возникновение в будущем любой новой глобальной гегемонии, от кого бы она ни исходила;

– необходимо найти работоспособные механизмы стабилизации многополярного мира, предотвращения его хаотизации и сползания к «холодной войне» всех против всех.

Эти выводы не являются специфическими и тем более исчерпывающими для России; они, скорее, позволяют увидеть, что в рамках нового, по всей вероятности совсем не либерального, миропорядка будут существовать возможности для согласования интересов самых разных акторов международных отношений. И в этом – шанс для России. Но далеко не единственный.

Глобальная срединная империя

«Подъем остальных» как движущая сила «постамериканизации» означает появление множества национальных «историй успеха» и, соответственно, множества игроков, претендующих на значительное укрепление своего международного статуса. Но на нынешней стадии становления многополярного мира все просто заворожены Китаем. Глобальный экономический и финансовый кризис способствовал тому, что все большее число аналитиков и комментаторов начинают рассматривать китайскую модель в качестве альтернативы Вашингтонскому консенсусу.

О возможности «Пекинского консенсуса» еще в 2004 г. писал Джошуа Рамо. Он перечислял следующие его компоненты: твердое осознание необходимости и стремления к модернизации и инновациям, сочетание долговременных целей и прагматичной тактики, опора на национальный суверенитет и стабильный экономический рост, социально-ориентированная экономика и асимметричные силовые ресурсы, например значительные накопления государственных долговых обязательств иностранных государств (18). Стивен Маркс видел суть «Пекинского консенсуса» в том, что основным инструментом достижения экономического процветания становится сильное авторитарное государство, управляемое эффективными лидерами, мало озабоченными степенью соответствия их действий западной ценностной матрице (17).

Преимущества китайской модели, продемонстрированные в ходе нынешнего кризиса, породили на Западе новую волну алармистских комментариев. Например, Анатоль Калецки полагает: «Перед Западом стоит выбор: или мы уступим и признаем, что Китай, как показывают пять тысяч лет изученной истории человечества, показал себя более успешной и долговечной культурой, нежели Америка или Западная Европа, и теперь возвращает себе естественное положение мирового лидера, или же перестанем отрицать факт соперничества между китайской и западной моделями и начнем всерьез думать о том, как можно реформировать западный капитализм, чтобы у нас было больше шансов на победу» (14).

В этом комментарии привлекает внимание не только представление ситуации в категориях «свой / чужой», но и повышенный градус идеологизации. Наоборот, коммунистический Китай, который во времена Мао был источником идеологической экспансии, после совершенного в 1978 г. прагматического поворота являет сегодня образец идеологической индифферентности и толерантности к любым существующим моделям социального и политического устройства. И в этом, очевидно, еще один секрет китайского успеха.

В России «пробуждения» Китая ждали и опасались на протяжении десятилетий. Не случайно при всех зигзагах российской (советской) внутренней и внешней политики, стремление к «нормализации отношений», а затем и к стратегическому партнерству оставалось внешнеполитической константой со времен Юрия Андропова. И нельзя не признать, что нынешний уровень российско-китайских отношений является ценнейшим достижением, которое, правда, все же не гарантирует нас от проблем и осложнений в будущем.

Однако ясно, что сохраняя и наращивая преимущества добрососедства с Китаем, необходимо избежать превращения России в его сателлита. Иначе говоря, фактическая слабость наших нынешних позиций в Азиатско-Тихоокеанском регионе должна компенсироваться за счет активной политики, направленной на максимальную диверсификацию экономических и политических возможностей начиная с маршрутов экспорта энергоносителей и заканчивая механизмами безопасности.

Среди причин, по которым для России предпочтителен вариант стабильного, но несколько дистанцированного партнерства с Китаем, далеко не только гигантская разность демографических потенциалов с двух сторон нашей общей границы. Угроза китайского заселения Сибири и Дальнего Востока – это, скорее, «бумажный тигр», во всяком случае, в среднесрочной перспективе. Гораздо серьезнее перспектива закрепления структурного дисбаланса в двусторонней торговле, быстрого скатывания к положению сырьевого придатка новой «всемирной мастерской». Однако вопрос выхода из сырьевой ниши – эта общая проблема модернизации российской экономики, а не принципов торговых отношений между Москвой и Пекином.

Пожалуй, самая серьезная проблема, из-за которой России следует избегать слишком тесной привязки к китайскому локомотиву – это его скорость. Казалось бы, поддерживаемые уже не первое десятилетие двузначные (или близкие к двузначным) темпы экономического роста являются именно тем, чего нам так не хватает для успеха модернизации. Эти темпы и продолжительность роста действительно беспрецедентны, а способность нескольких поколений высшего руководства КПК – от Дэн Сяопина до Ху Цзиньтао – их поддерживать, избегая при этом острых социальных конфликтов, с достаточным основанием может претендовать на статус исторического рекорда управленческой эффективности. Но чем дольше длится китайское экономическое чудо, тем больше нарастают экономические, социальные и региональные диспропорции, и тем более опасными могут быть последствия резкого торможения.

Далеко не просто оценить и реальный набор социально-экономических опций, которыми сегодня располагают китайские лидеры. Хотя в условиях мирового экономического кризиса 2008–2010 гг. были предприняты усилия, направленные на повышение роли внутреннего спроса как фактора роста, тем не менее экспортной ориентации китайской экономики пока нет убедительной альтернативы. Ясно также, что китайско-американский торговый и финансовый симбиоз, который Н. Фергюссон иронично назвал Chimerica, порождает все больше проблем и для Китая, и для США, и для мировой экономики в целом. Однако целенаправленные действия по «распариванию» (decoupling) Китая и США, возможность которых Фергюссон сегодня не исключает (12), могут вызвать на порядок более серьезные проблемы. Вполне вероятно, что обратный отсчет нового глобального экономического кризиса уже запущен, а таймер находится в Китае.

Китай не может не быть важнейшим партнером России в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Однако сколь бы многообещающими ни казались перспективы стратегического взаимодействия России и Китая, нам необходимо стремиться к поиску страховочных механизмов, запасных вариантов и новых возможностей. Каковы же эти возможности?

К сожалению, неурегулированность территориального спора не позволяет рассматривать Японию в качестве партнера, сотрудничество с которым позволяло бы уравновесить китайский фактор. Возможно, в будущем рост экономического, политического и военного могущества КНР заставит японских политиков более философски относиться к факту российского контроля над Южными Курилами и не отягощать тем самым экономический и политический диалог с Москвой. Но в ближайшие годы Япония едва ли сможет и захочет выступить для России в качестве регионального балансира.

Несомненно, что России необходимо стремиться к интенсификации связей с восточноазиатскими региональными акторами второго порядка – Южной Кореей, Тайванем, Вьетнамом, Индонезией и другими странами АСЕАН. Ни один из этих акторов в одиночку не может служить альтернативой континентальному Китаю, но, по крайней мере, в совокупности их можно рассматривать как множество потенциальных опорных точек на периферии Срединной империи. Кроме того, придание самостоятельного значения сотрудничеству с отдельными странами АТР уже само по себе должно способствовать диверсификации, поскольку, например, в случаях Южной Кореи и Вьетнама конкретное наполнение такого сотрудничества будет иметь принципиальные отличия.

В общеазиатских масштабах ценнейшим партнером является Индия. Отсутствие конфликтного потенциала и восходящая к истокам индийской независимости традиция дружественных двусторонних отношений являются прочной основой стратегического взаимодействия Москвы и Дели в XXI в. Однако есть и трудности, главным образом психологического порядка. В России все еще не вполне освоились с тем, что Индия уже не может быть ведомым, что уже сейчас по ряду ключевых показателей эта страна является равновеликим партнером, а в скором будущем – более мощным полюсом постамериканского мира, чем Россия. Ситуация, в которой Индия может выступать в качестве успешного экономического конкурента, также пока не всеми воспринимается как стандартная.

Стоит вспомнить и о том, что некоторое время назад Дели несколько дистанцировался от Москвы и пошел на заметное сближение с Вашингтоном. Это сближение явилось серьезным успехом Индии, которая получила от США и фактическое признание своего статуса ядерной державы, и выражение готовности к равноправному стратегическому партнерству1. Для России этот опыт весьма поучителен. В условиях новой активизации сотрудничества Москвы и Дели этот опыт также показывает, что улучшение отношений третьей страны с Америкой уже не обязательно является игрой с нулевой суммой в отношении России.

Вне всякого сомнения, Индия представляет собой собеседника, с которым в числе первых следует обсуждать и растущую китайскую мощь, и любую другую серьезную политическую проблему Евразии. При этом следует учитывать, что в Индии с ее опытом военного конфликта 1962 г. подъем Китая вызывает бóльшую настороженность, чем в России, которая сумела урегулировать пограничные проблемы с КНР. В то же время участие России и Индии в форматах ШОС и БРИК позволяет обеим странам принимать во внимание более широкий контекст глобальных изменений и выстраивать взаимодействие с Китаем именно в этом контексте.

И все же без учета американского присутствия в Азиатско-Тихоокеан-ском регионе нечего и думать о возможности успешного российского «поворота на Восток». Прежде всего, здесь обнаруживается, что и США, и Россия осознают ключевое значение региона для их будущего в XXI в. Далее, именно в этом важнейшем регионе у России и США нет сколько-нибудь серьезного конфликта интересов. В то же время резервы взаимодействия в самых разных областях очень велики. И если говорить о расстановке сил и тенденциях безопасности в АТР (хотя бы на время абстрагируясь от общего баланса российско-американских отношений), то следовало бы признать, что военное присутствие США в АТР вовсе не противоречит интересам России. Если укрепление позиций США и НАТО вблизи западных и южных рубежей России является, как минимум, фактором дискомфорта, то в АТР дело обстоит иначе. Во всяком случае, России едва ли имеет смысл вливаться в число энтузиастов лозунга «Окинава без американцев», который столь неудачно пытался осуществить бывший японский премьер Ю. Хатояма. Причем лежащая на поверхности причина сохраняющейся потребности в американском военном присутствии в регионе – угроза резкой дестабилизации положения на корейском полуострове – не является далеко единственной.

Оформите
подписку, чтобы
продолжить читать
эту книгу
219 000 книг 
и 35 000 аудиокниг
Получить 14 дней бесплатно