«Я видел его. Видел мельком, лишь краем глаза, когда выбирался на поверхность, в эту серую, унылую промозглость, за водой и жалкими крохами концентратов. Он стоит там, на вершине рукотворного холма из обломков и строительного мусора, у остова старой, полуразрушенной диспетчерской вышки. Стоит неподвижно, словно изваяние, словно часть этого мёртвого пейзажа, и смотрит. Не на кого-то конкретно. Его взгляд скользит поверх руин, поверх убогих лачуг и редких, забитых живых существ. Он просто смотрит на бескрайние, серые руины Т-4. Словно ждёт. Ждёт чего-то или кого-то. Я слышал о нём раньше, от других выживших, от таких же загнанных в угол, отчаявшихся бедолаг. Они называют его Палач. Имя, от которого кровь стынет в жилах. Говорят, он убил больше пятисот таких, как мы. Меченых. Тех, на кого Система открывала свою кровавую охоту. Он не просто убивает, не просто лишает жизни, как обычный охотник. Он... поглощает. Забирает их уровни, их с таким трудом заработанные или украденные навыки, их силу, их саму суть. С каждым убитым он становится всё сильнее, всё могущественнее, всё больше отдаляется от того, что мы называем человеком. Говорят, он уже достиг такого запредельного, невообразимого уровня, что даже сама Система, этот бездушный, всемогущий механизм, не может его контролировать или остановить. Она лишь предлагает ему новые, всё более "интересные" цели, словно сторожевому псу бросают кость».

Палач. Лекс почувствовал, как по его спине, от копчика до самого затылка, пробежал ледяной, колючий холодок. Это не был страх в привычном, животном понимании — его эмоции, его способность чувствовать, всё ещё были приглушены, заблокированы, словно за толстой, мутной стеклянной стеной. Скорее, это было холодное, почти научное, отстранённое любопытство, смешанное с инстинктивной, глубинной настороженностью, заложенной на генетическом уровне. Человек, который был для него долгое время лишь мифом, страшной сказкой, пугалом из полушёпотом рассказанных Вэйл историй, на глазах обретал плоть и кровь на этих пожелтевших, хрупких страницах. Неизвестный автор этого дневника видел его своими глазами. Наблюдал за ним. И, судя по тону записей, это зрелище не прибавило ему ни оптимизма, ни уверенности в завтрашнем дне.

Следующие несколько страниц были заполнены довольно однообразными описаниями его бесплодных скитаний по бесконечным, похожим друг на друга подземным лабиринтам, отчаянными попытками найти выход на поверхность в другом, более безопасном месте, горькими жалобами на постоянный, изматывающий голод, пронизывающий до костей холод и медленно, но верно подкрадывающееся безумие. А затем — новая, ещё более подробная и тревожная запись, посвящённая Палачу.

«Я пытался использовать магию. У меня есть навык, доставшийся при первом распределении, — "Искра Хаоса". Довольно слабый, по меркам высокоуровневых охотников, но в умелых руках полезный. Он позволяет на короткое время дезориентировать противника, вызвать у него короткое замыкание в имплантах, приступ сильного головокружения и тошноты. Против обычных людей, против "мяса", работает почти безотказно. Сегодня, на свою беду, я столкнулся с ним, с Палачом, нос к носу у входа в старый дренажный коллектор. Он просто шёл мимо, не глядя по сторонам, а я, глупец, самонадеянный червь, решил, что смогу оглушить его, выиграть несколько драгоценных секунд и сбежать. Я активировал "Искру" на полную, предельную мощность, вложил в неё весь свой резерв, всё, что у меня было. И ничего. Абсолютно, оглушительно ничего. Он даже не замедлил своего тяжёлого, размеренного шага. Даже не повернул головы в мою сторону. Только лёгкое, едва заметное, почти иллюзорное мерцание воздуха вокруг его костяной брони, словно мираж в пустыне, — и всё. Моя самая сильная карта, мой единственный козырь, оказалась пустышкой, жалкой хлопушкой. Я просто мышь, пытающаяся своим писком напугать идущий на таран танк. Иммунитет. Полный, абсолютный, всепоглощающий иммунитет к магии. Я обречён».

Иммунитет к магии. Вэйл упоминала об этом вскользь, как о чём-то само собой разумеющемся для существа такого уровня. Она говорила, что это результат поглощения какого-то редкого, возможно, уникального навыка, который Палач добыл, убив одного из сильнейших магов Котлована много циклов назад. Теперь это подтверждалось прямым свидетельством очевидца, человека, который испытал это на собственной шкуре. Лекс перевернул страницу, чувствуя, как его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, начинают слегка подрагивать от осознания масштаба угрозы.

«Я рассмотрел его броню. Мы встретились снова, на этот раз, к счастью, на почтительном расстоянии, из надёжного, как мне казалось, укрытия. Он стоял на открытом месте, у огромного пролома в стене старого завода, и тусклый, серый свет падал прямо на него. Его доспех... это не металл. Это не какой-то сверхпрочный композитный пластик или керамика. Это кости. Человеческие кости. Сотни, тысячи костей, тщательно обработанных каким-то неизвестным мне составом, делающим их прочнее любой стали. Они покрывают его плечи, грудь, спину, бёдра, словно жуткая, органическая чешуя или панцирь доисторического ящера. Говорят, он делает их из останков своих самых сильных, самых достойных жертв. Тех немногих, кто оказал ему достойное сопротивление перед смертью. Он носит их на себе как трофеи. Как память о каждом убитом. Как наглядное, не требующее слов предупреждение всем остальным. На его шлеме, на налобной пластине, вмонтированы самые крупные, самые приметные фрагменты человеческих черепов — верхние своды с пустыми, но словно всё ещё смотрящими глазницами. Он смотрит на мир сквозь прорези в костях своих врагов. Он дышит через их останки. Он не человек. Он — ходячий мавзолей. Живой памятник смерти, которую он сеет вокруг себя».

Броня из костей жертв. Лекс закрыл глаза и попытался представить себе эту картину во всех деталях, и по его телу, от макушки до пят, прошла непроизвольная, судорожная дрожь отвращения и ужаса. Это было не просто устрашение, не просто бравада или запугивание. Это была квинтэссенция, наглядная, материальная демонстрация всей философии Палача. Ты не просто умираешь от его руки, твоя смерть не является конечной точкой. Ты становишься его частью. Его защитой. Его силой. Твоя жизнь, твоя борьба, твоя смерть не имеют никакого самостоятельного значения — они лишь крошечная, незаметная ступенька на пути его бесконечного, неостановимого восхождения. Полное, абсолютное, тотальное обесценивание чужой жизни. Превращение её в расходный материал в самом буквальном, физическом, осязаемом смысле этого слова. Ты — не личность. Ты — ресурс. Ты — кость для его брони.

Следующие несколько страниц были исписаны всё более отрывисто, нервно, словно автор писал их в состоянии крайнего возбуждения или глубокой депрессии. Чернила кое-где были смазаны — то ли водой, постоянно сочащейся со стен, то ли слезами отчаяния и бессильной злобы. Автор явно терял последние крупицы надежды, его психика, его воля к жизни медленно, но неотвратимо разрушалась под двойным гнётом — давящего, сводящего с ума замкнутого пространства подземелья и постоянного, изматывающего присутствия неумолимого, вездесущего хищника где-то там, наверху.

«Он не уходит. Он всё ещё там. Я знаю это, я чувствую это своей кожей, каждым нервом. Я слышу его тяжёлые, размеренные шаги по ночам, когда всё вокруг затихает. Шаги, от которых дрожит земля и осыпается пыль с потолка. Тяжёлые, медленные, неумолимые. Он патрулирует свой участок, словно огромный, сытый, но всё ещё бдительный зверь. Словно он точно знает, что я здесь, внизу, забился в самую глубокую, тёмную нору. Словно он ждёт, когда я, обезумев от голода, жажды и животного, всепоглощающего страха, сам, добровольно, выйду к нему, как жертвенный агнец. Это не охота в привычном понимании. Это изощрённая, психологическая пытка. Он играет со мной, как огромная, сытая кошка с полумёртвой, уже не способной сопротивляться мышью. Я больше не могу этого выносить. Еды нет уже третий день. Вода почти на исходе. Моя магия бесполезна против него, как детская рогатка. Оружия у меня нет. Я умру здесь, в этой вонючей, тёмной, сырой дыре. В полном одиночестве. И никто никогда не узнает, что со мной случилось».

И, наконец, последняя запись. Она была сделана, судя по кривым, прыгающим, огромным буквам и глубоким бороздам от пера, в полной, кромешной темноте, на ощупь, в состоянии крайней степени паники и животного ужаса.

«ОН ИДЁТ. Я СЛЫШУ ШАГИ. ОНИ ГУЛКО ОТДАЮТСЯ В БЕТОННОМ ПОЛУ ТУННЕЛЯ. ЗЕМЛЯ ДРОЖИТ ПОД ЕГО ТЯЖЁЛОЙ ПОСТУПЬЮ. ТЯЖЁЛЫЕ. МЕДЛЕННЫЕ. БЛИЖЕ. БЛИЖЕ. С КАЖДЫМ ШАГОМ. Я СЛЫШУ ЕГО ДЫХАНИЕ. ХРИПЛОЕ, МЕХАНИЧЕСКОЕ, НЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ. ЭТО КОНЕЦ. МАГИЯ НЕ ПОМОГАЕТ. Я УМРУ ЗДЕСЬ».

На этом записи резко обрывались. Последняя буква была смазана, уходя вниз, словно руку автора кто-то или что-то резко отдёрнуло. Лекс медленно, почти с благоговением, чувствуя себя хранителем чужой, трагически оборвавшейся жизни, закрыл пожелтевший блокнот. Он держал в руках не просто старые записки безумца. Это было послание из прошлого. Предсмертная записка, крик души человека, который оказался точно в такой же ситуации, в какой сейчас находился он сам. Загнанный в подземелье, окружённый, лишённый надежды на спасение, ждущий неотвратимого, как восход солнца, прихода Палача. Только этот несчастный не был Вечным. У него не было за плечами ста сорока семи жизней, ста сорока семи смертей, бесценного опыта выживания в самых немыслимых ситуациях. Он умер здесь, в этом тёмном, сыром, вонючем туннеле, в полном, леденящем душу одиночестве, и его начисто обглоданные кости навсегда стали частью этого каменного завала.

— Мрачное чтиво, — тихо, почти беззвучно сказала Моль, нарушив гнетущую тишину. Её голос прозвучал глухо, без обычной для неё грубоватой иронии или сарказма. Она тоже всё поняла. Она прочитала между строк его собственный страх.

Лекс хотел ей ответить, хотел сказать, что теперь, благодаря этому несчастному, он знает о Палаче чуть больше, что это знание даёт ему крошечное, почти эфемерное преимущество, что он не повторит его фатальных ошибок, что он, чёрт возьми, Вечный, и его так просто не возьмёшь. Но слова застряли у него в горле, словно острые осколки костей из брони Палача.

Потому что в этот самый момент он услышал это.

Звук, который он уже знал. Звук, который был детально, с пугающей точностью описан в дневнике, который он только что держал в руках. Звук, который он не мог спутать ни с чем другим во всём этом огромном, полном шумов и отголосков мире.

Над люком, через который они совсем недавно спустились в эту штольню, спасаясь от преследования, раздались шаги. Тяжёлые. Медленные. Неумолимо уверенные. Каждый шаг отдавался низким, вибрирующим, утробным гулом в толще бетонных стен туннеля, заставляя мелкую, вездесущую каменную крошку и вековую пыль мелким, непрекращающимся дождём сыпаться с потрескавшегося свода. Лекс почувствовал, как дрожит, вибрирует земля под его ногами, словно при землетрясении. Медленно, словно в кошмарном, застывшем сне, он поднял голову и посмотрел вверх, в густую, непроглядную черноту, откуда доносился этот сводящий с ума звук.

Это была поступь не просто человека, даже очень крупного и тяжёлого. Это была поступь существа, чья масса, чья внутренняя сила и энергия превосходили обычные человеческие пределы во много, много раз. Существа, которому не нужно было прятаться, красться в тени, заметать следы или бояться быть обнаруженным. Оно пришло. И оно знало с абсолютной, леденящей душу уверенностью, что его добыча здесь. Что она никуда не денется.

— Он здесь, — одними побелевшими губами, почти беззвучно прошептала Моль, и её единственный глаз, расширенный до предела, заполненный первобытным, животным, неконтролируемым ужасом, был устремлён туда же, вверх, в черноту. — Палач.

Лекс не ответил. Его разум, закалённый, словно старый клинок, сотнями смертей и возрождений, сейчас работал не как обычный человеческий мозг, охваченный паникой, а как аварийный вычислительный центр, мгновенно отбрасывая бесполезные эмоции и просчитывая все возможные варианты действий с холодной, безжалостной прагматичностью. Бежать? Сломя голову, в глубь штольни, в неизвестность, которая может оказаться тупиком или, что ещё хуже, тщательно подготовленной ловушкой? Принять бой здесь и сейчас, в этом узком, тесном, как гроб, туннеле, где все его немногочисленные преимущества в скорости и манёвре будут мгновенно сведены к абсолютному нулю, против существа, которое неуязвимо для любой магии, заковано в прочнейшую костяную броню и обладает силой и опытом пяти сотен убитых? Это было бы чистейшим, беспримесным самоубийством. Спрятаться, затаиться? В этом голом, просматриваемом насквозь бетонном мешке, где единственными укрытиями были ржавая вагонетка и груда камней?

Шаги наверху внезапно стихли. Наступила тишина. Ещё более страшная, ещё более гнетущая и невыносимая, чем сам звук этих тяжёлых шагов. Тишина напряжённого, хищного ожидания. Палач стоял прямо над люком, над входом в штольню. Лекс почти физически, своей кожей, ощущал на себе его взгляд — тяжёлый, давящий, пронзающий многометровую толщу бетона и земли, сканирующий его, оценивающий его потенциал, его страх, его готовность умереть.

А потом раздался звук, от которого кровь в жилах Лекса, несмотря на всю его приглушённую эмоциональность, буквально застыла, превратившись в ледяную крошку. Скрип. Тяжёлый, надсадный, полный невыразимой муки и напряжения скрип металла, трущегося о камень. Кто-то — или что-то — медленно, с чудовищной, нечеловеческой, неостановимой силой отодвигал в сторону многотонную, ржавую бетонную плиту, которая, словно надгробный камень, закрывала вход в штольню. Скрип перешёл в низкий, утробный, вибрирующий скрежет камня о камень, от которого, казалось, вибрировали все внутренние органы. С потолка туннеля, словно из прохудившегося мешка, сплошным дождём посыпалась пыль, мелкие острые осколки бетона и куски ржавчины. Лекс инстинктивно вжался в стену, прикрывая голову руками. Моль, словно дикий, загнанный зверёк, метнулась вглубь штольни, в самую темноту, ища хоть какое-то спасение за остовом старой, перевёрнутой вагонетки.

Скрежет стих так же внезапно, как и начался. Вход был открыт.

В туннель, словно вода в открытый шлюз, перекрывая собой всё видимое пространство, хлынул поток серого, тусклого, но после абсолютной темноты подземелья кажущегося ослепительным света с поверхности. А в этом потоке, на фоне светлого, неправильной формы прямоугольника входа, возник чёрный, монолитный, нечеловечески огромный силуэт. Он заполнил собой весь проём, заслонив собой свет и надежду. Огромный, неестественно широкий в плечах, с покатыми, мощными формами, увенчанный шлемом причудливой, варварской формы. Даже на таком расстоянии, даже против этого слепящего света, Лекс разглядел то, о чём читал всего минуту назад. Броня Палача действительно была сделана из костей. Тысячи, десятки тысяч костяных пластин, фрагментов и целых костей, тщательно обработанных, отполированных до блеска и подогнанных друг к другу с пугающей точностью, покрывали его тело сплошным, органическим, живущим своей жуткой жизнью панцирем. Они были разного размера и формы — от мелких, изящных фаланг пальцев до крупных, массивных фрагментов черепов, вмонтированных в наплечники и нагрудник, словно драгоценные каменья в оправу. И в этих пустых, мёртвых черепах, в их зияющих, костяных глазницах, горел слабый, призрачный, потусторонний, зеленоватый свет — не то индикаторы работы каких-то встроенных, непостижимых систем, не то отголоски душ поглощённых им жертв, навеки заточённых в этой костяной темнице.

Палач стоял неподвижно, словно изваяние, загораживая собой единственный выход на поверхность. Он не спешил. Он не издавал угрожающих криков, не делал резких, пугающих движений. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд, скрытый за узкими прорезями шлема, которые, как знал Лекс из дневника, были сделаны из глазниц какого-то несчастного, убитого им ранее, медленно, методично обводил туннель, сканируя каждый его сантиметр. Он сканировал пространство не хуже, а может быть, и лучше любого высокотехнологичного детектора. Лекс чувствовал этот взгляд почти физически — словно по его обнажённой коже медленно, с нажимом проводили холодным, остро заточенным лезвием скальпеля. Взгляд, полный ледяного, безэмоционального интереса, остановился на нём.

Лекс не шевелился. Он застыл на месте, словно мышь перед удавом, стараясь слиться с холодной, влажной стеной. Он сжимал в одной, побелевшей от напряжения руке кожаный переплёт мёртвого дневника, в другой — рукоять импульсной винтовки, которая сейчас, в сравнении с этой костяной, живой броней, казалась ему жалкой, бесполезной детской игрушкой, не способной причинить вред даже самому мелкому мутанту. Его метка на запястье неистово, судорожно пульсировала, словно сердце загнанного, предчувствующего скорую гибель зверя, посылая в эфир сигнал: «Он здесь! Он здесь!». Глобальное оповещение Системы, его вечное проклятие, привело главного хищника прямо к его логову. Палач, возможно, и не нашёл бы его так быстро сам, полагаясь лишь на свои силы и чутьё, в этих бесконечных, запутанных лабиринтах подземелий. Система сделала это за него. Система, словно заботливая сводня, привела Палача к нему.

Прошла минута, показавшаяся бесконечной, наполненной лишь стуком его собственного сердца и хриплым, загнанным дыханием. Палач не двигался. Казалось, он чего-то ждал. Может быть, первой, фатальной ошибки Лекса. Может быть, вспышки паники, попытки к безрассудному бегству, которая развязала бы ему руки. Или, возможно, он просто наслаждался этим моментом — моментом абсолютной, ничем не ограниченной власти над своей жертвой. Моментом, ради которого он и жил.

Лекс медленно, очень медленно, плавно, стараясь не делать резких движений, начал пятиться вглубь спасительной темноты штольни, не сводя пристального взгляда с чёрного, монолитного силуэта в проёме. Каждое его движение было выверенным, рассчитанным до миллиметра. Он не бежал сломя голову. Бегство было бы прямым сигналом к немедленной, смертоносной атаке. Он отступал, стараясь уйти из зоны прямого, слепящего света, раствориться в густой, липкой темноте туннеля, использовать её как свою единственную защиту. Моль, поняв его безмолвный манёвр, тоже начала бесшумно, словно призрак, отползать за ржавой вагонеткой дальше вглубь, в самое чрево штольни.

И тогда Палач сделал свой первый шаг вниз. Не стремительный, не прыжок хищника. Тяжёлый, медленный, неумолимый, полный осознания собственной мощи шаг. Его нога, обутая в массивный, усиленный десятками костяных накладок сабатон, похожий на копыто древнего ящера, ступила на бетонный пол штольни. Земля ощутимо дрогнула под ногами Лекса. От места, куда опустилась эта стопа, по старому, потрескавшемуся бетону во все стороны мгновенно побежала тонкая паутина новых, свежих трещин. Этот звук — глухой, мощный, утробный удар, отдавшийся дрожью в костях и зубах, — был страшнее любого боевого клича или угрозы. Это был звук неотвратимости. Звук приговора, который уже не подлежит обжалованию.

Он спускался. Медленно, неумолимо, ступенька за ступенькой, заполняя собой всё видимое пространство, словно сама Смерть, обретшая, наконец, свою истинную, совершенную плоть из костей и стали. Лекс продолжал пятиться, чувствуя, как его напряжённая, ноющая спина упирается в холодный, влажный, шершавый бетон стены. Дальше отступать было некуда. Он знал, что это не бегство. Это лишь жалкая отсрочка неизбежного. Их встреча, которой он так боялся и которую, в глубине своей истерзанной души, так ждал все эти долгие циклы, состоялась.

Охота началась. И на этот раз ставка была не просто его очередная жизнь. Ставка была — его суть. Его право быть не расходником. Его последняя, отчаянная надежда.